945 СЛУЧАЙНЫЯ ЗАМѢТКИ И ПИСЬМА О РАЗНЫХЪ РАЗНООТЯХЪ. 946 спектйва». Вотъ картина г. Нилуса «Передъ отъѣздомъ на родину»; молодой человѣкъ отпилъ чай, уложилъ свой скудный багажъ и сидитъ въ ожиданіи чего-то, очевидно, очень грустнаго. Что его гонитъ; а судьбы ли рѣіпеніѳ? или на немътяготитъ преступлѳніеа? Вотъ « Старинная пѣсенка» г. Малышева: сѣдой старикъ, опустивъ голову, слушаетъ, какъ играетъ на рояли молодая дѣвушка; можетъ быть, старинная пѣсенка напоминаетъ старику зарытое въ могилѣ счастіе или инымъ путемъ разбитыя золотыя мечты молодости. Вотъ Лиза изъ «Дворянскаго гнѣзда> съ разбитою жизнью. Вотъ, наконецъ, самъ Іуда, только что предавшій своего Хрисга и чувотвующій первую схватку совѣсти. И—ни одной слезы! Согласитесь, что это странно до поразительности. Не сосны же мы въ самомъ дѣлѣ, которымъ, какъ бы онѣ ни были несчастны на яву и во снѣ, нечѣмъ плакать. Осина, за неимѣніемъ слезъ, по крайней мѣрѣ, задрожала, когда на ней повѣсился Іуда, и тѣмъ выразила свою скорбь или нѳгодованіе. А наши художники, выбирая горькіе сюжеты, норовятъ довести выразительность ихъ до минимума. Въ «зеркалѣ души» они хотятъ отразить какъ можно меньше, предпочитая яркой мимикѣ подогнанную къ обстоятельствамъ мертвую обстановку. Мало того, что они скупы на выразительность лица, они норовятъ еще по возможности закрыть, отвернуть въ сторону, закутать лицо. Г. Максимовъ, напримѣръ, прямо и просто отвернулъ отъ насъ «зеркало души» своего любителя старины. Г. Малышевъ такъ низко наклонилъ голову старика, слушающаго старинную нѣсню, что его лица совсѣмъ нѳ видно Г. Ге закрылъ лицо Іуды иночнымъ мракомъ, и позой. Все это вмѣстѣ взятое дѣлаетъ выставку блѣдной, скудной, и невольно задаешься вопросомъ: да отчего же это такъ, таланта что-ли не хватаетъ у гг. художниковъ? Въ такомъ случаѣ имъ бы ужъ лучше и не браться за нсполненіе сюжетовъ, которые имъ не подъ-силу, или по крайней мѣрѣ сбавлять тонъ подписей лодъ своими картинами. Писать, напримѣръ, не «идеалиста», а «бѣдный художникъ»; не «проводилъ», а «проводилъ до ближайшей станціи»; не «совѣсть (Іуда)», а хоть просто «Іуда». Но бѣда, очевидно, не въ недостаткѣ таланта, потому что мы имѣемъ передъ собою не плохую передачу извѣстныхъ душевныхъ состояній, а намѣренное уклоненіе отъ выразительности. Въ основѣ этого уклоненія есть, я думаю, здравое начало, то самое, которое и всегда болѣе или менѣе заявляло себя, если не на академическихъ выставкахъ, то на передвижныхъ,—простота, трезвость, избѣганіе утрировки и кричащихт, эффектовъ. Это прекрасный принципъ, но вѣдь въ самомъ дѣлѣ езі тойиз іп геЪив. Нынѣшняя выставка явственно показываетъ, что принципомъ простоты и трезвости можно также злоупотреблять, какъ и противоположнымъ принципомъ риторическаго преувеличенія дѣйствительности. Господа художники ужъ слишкомъ трусятъ сантиментальности, яркаго выраженія страданій, яркой выразительности вообще. Они боятся пересола и впадаютъ въ недосолъ, всячески сглаживая центръ тяжести всей картины, самаго ея смысла, на физіономіяхъ дѣйствующихъ лицъ и перенося его по возможности на обстановку. Если эта манера утвердится окончательно, такъ, конечно, нашимъ художникамъ лучше не браться за трогательные сюжеты. Трогательный сюжетъ, нетрогательно выполненный, —кому это нужно? Спокойными, умеренными, сдержанными чертами надо и соотвѣтстЕенныя вещи рисовать, и тогда не будетъ разлада между задачей и исполненіемъ. И никто не стане тъ съ недоумѣніемъ спрашивать: да почему же это «идеалиста»? гдѣ же тутъ «совѣсть»? Я возвращаюсь съ этимъ вопросомъ къ картинѣ г. Ге. Художникъ взялъ темой міровую легенду, страшную, раздирающую. Изо всего евангельскаго разсказа онъ выбралъ самый интересный, но и самый труд ■ ный, чисто психологическій момента: не поступки Іуды, начинающіе и кончающіе исторію предательства, не нолученіе цѣны крови Христа, не подлѣйшій изъ поцѣлуевъ въ исторіи, не самоубійство, — а «совѣсть». Смѣлость огромная, но при исполненіи г. Ге струсилъ и нарисовалъ чуть-что не пустое мѣсто. Не забудьте, что Іуда не нашъ сѣверный предатель, который, можетъ быть, действительно съ мрачньшъ спокойствіемъ пойдетъ къ осинѣ, когда его изгрызетъ совѣсть. Іуда —еврей, человѣкъ отъ природы склонный къ усиленной жестикуляціи во всѣхъ выходящихъ изъ ряда случаяхъ жизни, радостныхъ и горестныхъ. Мы знаемъ, какъ торжествующій Дазидъ скакалъ и игралъ во время богослуженія, знаемъ изъ Библіи, что горе вообще и раскаяніе въ частности выражалось у евреевъ воплями, раздираніемъ одеждъ, посыпаніемъ головы пылью, воздыманіемъ рукъ къ нему и тому подобными яркими штрихами страстнаго чувства. И, конечно, Іуда, сознавъ ужасъ своего преступленія, долженъ былъ продѣлать надъ собой всѣ эти неистовства прежде чѣмъ повѣситься. Онъ долженъ былъ именно рвать на себѣ волосы, драть одежды, проклинать себя, стукаться головой объ землю и, только увидавъ, что все это не можетъ заглушить воплей возмущенной совѣсти, удавиться.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4