и 11 11 в .і: I г| Ш іііі ІІІ! рЦ! 1, II III И 1 111 ІІІ п ІІІІ' || ||1:|| Г Іііі і л 1 / ■В 1 іИ ІІІ ИІгІ 939 СОЧИНЕНШ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 940 тыковъ въ своей удивительной сказкѣ «Христова ночь> тоже надбавилъ казни предателю. Вы помните тѣ страшныя слова проклятія, которыми Христосъ въ этой сказкѣ осудилъ Іуду на безсмертіе въ томъ именно видѣ, въ какомъ онъ цѣловалъ предаваемаго. «О предатель! ты думалъ, что вольною смертью избавился отъ давившей тебя измѣны; ты скоро созналъ свой позоръ и поспѣшилъ окончить разсчеты съ постыдною жизнью!.. Единый мигъ, —сказалъ ты себѣ, —и душа моя погрузится въ безразсвѣтный мракъ, а сердце перестанетъ быть доступнымъ угрызеніямъ совѣсти. Но да не будетъ такъ. Сойди съ древа, предатель! да возвратятся тебѣ выклеванныя очи твои, да закроются гнойныя раны... Ты будешь жаждать — и тебѣ подадутъ сосудъ, наполненный кровью предаппаго тобою. Ты будешь плакать — и слезы твои превратятся въ потоки огненные, будутъ жечь твои щеки и покрывать ихъ струпьями. Камни, по которымъ ты пойдешь, будутъ вопіять: «предатель, будь проклята!» Люди на торжищахъ разступятся передъ тобой и на всѣхъ лицахъ ты прочтешь: «предатель, будь проклята!» Ты будешь искать смерти и на сушѣ, и на водахъ—и вездѣ смерть отвратится отъ тебя и прошипитъ: «предатель, будь проклята!..» Это почти музыка, мрачнѣе погребальнаго звона. Но не смотря на то, что сказка Щедрина даетъ, повидимому, большее удовлетвореніе негодующему чувству, не смотря на ея художественную силу и высшую художественную правду, потому что вѣдь Іуда, въ самомъ дѣлѣ, безсмертенъ, — онъ безсмертепъ всетаки въ очертаніяхъ евапгельскаго разсказа. Все это я думалъ по поводу картины г. Ге на передвижной выставкѣ. Подъ картиной написано: «Совѣсть (Іуда)». Прилунномъ свѣтѣ «кремнистый путь блѳститъ». Вправо отъ зрителя видна группа людей, удаляющихся изъ рамы картины, это — уводятъ Христа. Влѣво стоитъ Іуда и смотритъ взадъ удаляющимся. Онъ завернулся въ какой-то плашъ, стоить къ зрителямъ почти спиной, такъ что еле видна часть его лица, да и то слабо, благодаря полумраку. Почему это «совѣсть»? Угрызенія совѣсти, этотъ драгоцѣннѣйшій для насъ моментъ во всей исторіи Іуды, примиряющій насъ если не съ самимъ предателемъ, —это невозможно, —то съ человѣческой природой, въ достоинствѣ которой мы готовы были усомниться или даже отчаяться, —этотъ моментъ художникъ отваживается изобразить спиной предателя! Благодаря плащу, совсѣмъ окутывающему Іуду, и полумраку, вы развѣ только догадываться можете, что руки предателя, кажется, стиснуты, и если это полусудорожное движеніе, мало замѣтное, принять за выраженіе душевнаго волненія, то имъ и исчерпывается изображеніе совѣсти. Закройте правую сторону картины, сотрите подпись, и иной подумаетъ, что передъ нимъ просто человѣкъ, которому вздумалось выкупаться въ лунную ночь и который теперь дрожитъ отъ холода и кутается въ какую-то хламиду. А между тѣмъ это Іуда,тотъ самый Іуда, страшная исторія котораго занимаета умы милліоновъ людей въ продолжение цѣлаго ряда вѣковъ. Замыселъ картины г. Ге очень смѣлъ, но смѣлость не всегда города беретъ. Чтобы достойно оцѣнить отвагу г. Ге, пройдитесь по выставкѣ немножко дальше и посмотрите на небольшую картинку г. Максимова «Любитель старины» . Среди развалинъ, полузаросшихъ зеленью,, сидитъ человѣкъ, спиной къ зрителямъ. Можетъ быть это и на самомъ дѣлѣ любитель старины; а можетъ быть просто случайно человѣкъ забрелъ въ развалины и присѣлъ отдохнуть или набросать эскизъ развалинъ въ свою записную книжку, вовсе-таки стариной, какъ стариной, не интересуясь. Странная мысль показать памъ этого человѣка съ затылка и скрыть его лицо, на которомъ написанъ восторгъ любителя, сосредоточенное вниманіе, просто усталость, вообще то именно, что можетъ насъ заинтересовать и чего съ затылка никакъ не увидишь. Но такъ какъ неизвѣстный «любитель» самъ по себѣ нисколько не интересенъ, то, пожалуй, и Богъ съ нимъ. Художникъ предлагаетъ намъ всмотрѣться въ затылокъ любителя старивы, а мы не внемлемъ предложенію художника, но и не претендуемъ на это. Но, когда тотъ же пріемъ прилагается къ изображенію Іуды Искаріота, мы не можемъ равнодушно пожать плечами и пройти мимо. Слишкомъ ужъ велика претензія, слишкомъ смѣлъ замыселъ и, не говоря а прочемъ, слишкомъ трусливо исполненіе. Я сейчасъ вернусь къ этой трусости, господствующей на ньшѣшней выставкѣ вообще. Допустимъ, что «совѣсть» выражается не спиной Іуды, а всей его позой. Допустимъ, что удаляющаяся вправо толпа свидѣтельствуетъ, что сейчасъ тута, на этомъ мѣстѣ, гдѣ стоитъ Іуда, совершилось что-то значительное. Но и за всѣмъ тѣмъ поза Іуды, особенно въ полумракѣ, настолько не выразительна, что прочитать въ ней спеціальныя угрызенія совѣсти никоимъ образомъ нельзя. Ыѣкто замѣтилъ, что это можетъ быть совсѣмъ не Іуда, а, напримѣръ, прокаженный, удаленный, въ силу его болѣзни, отъ людского сообщества и съ ужасомъ думающій, что в отъ уйдетъ сейчасъ эта толпа изърамокъ картины, и онъ останется совсѣмъ одинъ. Можетъ быть. Можетъ быть, еще ж
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4