913 СЛУЧАЙНЫЯ ЗАМѢТКИ И ПИСЬМА О РАЗНЫХЪ РАЗНОСТЯХЪ. 914 Божіей, которая дѣйствитедьно толкала его на тернистый путь жизни изо дня въ день и за которую онъ дѣйствительно заплатилъ скорбями». И т. д. Вы видите, что г. Волынскому угодно было вмѣото «нравственной искры Божіей» подставить «даръ Божій» и затѣмъ оперировать уже надъ этимъ не моимъ, а навязаннымъ мнѣ выраженіемъ. Такая система постройки возраженій очень, конечно, удобна, но я не поздравляю тѣхъ, кто къ ней прибѣгаетъ. Далѣе г. Водьшскій говоритъ уже объ «искрѣ Божіей», но вездѣ тщательно вычеркиваетъ эиитетъ «нравственная», тогда какъ въ немъ именно и дѣло. < Искра Божія» не есть какой-нибудь опредѣленный научный терминъ, смыслъ котораго всегда себѣ равенъ. Въ повѣсти г. Потапенки «Святое искусство» рецензента Кульчинъ строитъцѣлое «журнальное обозрѣніе»,иочень неглупое, на опредѣленіи разнацы между «искрой Божіей» и талантомъ, но это оирѳдѣ- -деніе не имѣетъ ничего общаго съ мыслью, выраженною мною въ цитированной г. Волынскимъ замѣткѣ о похоронахъ Курочкина. Г. Волынскій предлагаетъ опять третье значеніе «искры Божіей», отождествляя ее съ талантомъ, Онъ въ своемъ правѣ, какъ въ своемъ правѣ и Кульчинъ, и я. Но г. Волынскій не вправѣ судить меня судомъ, которому я не подсуденъ. Если я оговорилъ, чтб я разумѣю подъ искрой Божіей, а я оговорилъ эпитетомъ «нравственная», такъ нельзя же мнѣ подсовывать то, что разумѣетъ подъ этимъ словомъ г. Волынскій. Это элементарное правило критики. Нарушеніе его можетъ повести очень далеко. Можно даже •себѣ представить, напримѣръ, такую критику, ну, хоть романа г. Гончарова «Обдомовъ»: «Наша новая мозговая линія ин- ■стинктивно бунтуетъ противъ того освѣщенія, которое авторъ придаетъ характеру I героя. Мы знаемъ г. Обломова за чрезвычайно дѣятельнаго' офицера; мы еще очень |: недавно пили съ нимъ чай, причемъ онъ былъ не въ халатѣ, а въ присвоенной его полку уланской формѣ. Мы удивляемся, наконѳцъ, что авторъ, превосходный талантъ котораго находилъ всегда въ старыхъ (но не въ новыхъ, не въ современныхъ) переулкахъ вашего сердца живѣйшій откликъ, называетъ г. Обломова Ильей Ильичемъ, тогда какъ онъ Иванъ Ивановичъ». Г. Гончаровъ могъ бы на это возразить критику только одно; вашъ знакомый Обломовъ можетъ быть дѣйствительно очень дѣятельный уланскій офицеръ и зовутъ его Иванъ Ивановичъ, но я не про него рассказываю, а про другого, который вамъ незнакомъ. На этомъ г. Гончаровъ и кончилъ бы. Но я этимъ кончить не могу, потому что чрезвычайно заинтересованъ современниками г. Волынскаго и ихъ новой мозговой линіей. Если читатель даже не особенно внимательно пробѣжитъ сдѣланную г. Волынскимъ выписку изъ моей замѣтки по поводу похоронъ Курочкина, то увидитъ, что тамъ изложена очень простая мысль: не талантомъ опредѣдяется содержите дитературнаго произведенія, какъ и вообще всякаго продукта человѣческой деятельности; таланта можетъ быть направденъ и на доброе, и на безразличное, и на злое дѣдо. Современники г. Волынскаго «.бунтуютъ» противъ этого элементарнаго тезиса, они не понимаютъ его. Они не знаютъ разницы между талантливымъ адвокатомъ, успѣшно обѣляющимъ завѣдомо неправое дѣдо и другимъ тадантливымъ адвокатомъ, защищающимъ правое дѣло. А если такъ, то гдѣ же новая мозговая динія? Напротивъ, мнѣ кажется нѣскодько старыхъ мозговыхъ диній изчездп, стерлись... Эхъ, господа, господа! Литература—огромное и страшно отвѣтственное дѣло. Нѣтъ вещи, требующей бодѣе осторожнаго къ себѣ отноіпенія, чѣмъ печатное слово. Возьмите гр. Л. Толстого. Это—краса и гордость русской литературы, адмазъ многоцѣнный. А посмотрите на результаты его неосторожнаго обращенія со словомъ. Давно ли онъ доказывалъ, что единственное назначеніе женщины—рожать дѣтей, а теперь доказываетъ, что единственное назначеніе женщины—быть дѣвственницей. Еиу ничего: подумалъ, потомъ передумадъ, а вѣдь къ его сдовамъ «современный читатель > прислушивается, прислушивается иногда даже до одуренія. Недавно въ «Омоленскомъ Вѣстяикѣ> была описана встрѣча съ «толст овцами > и приведенъ, между прочимъ, слѣдующій разговоръ: <— Судьба вашей коіоніи маѣ кажется пезавидной; кто будетъ продолжать ваше дѣю? Къ нродояженш рода вы, кажется, не расподо - жены. — Цѣіь чеіовѣческои жизни— не продолженіе рода, а жизнь въ Богѣ. — Да вѣдь брака вы не отрицаете? — Нѣтъ, не отрицаю. — По если у васъ будутъ дѣтн,—конечно, не бросите же вы ихъ на произволъ судьбы и займетесь ихъ воспитаніемъ? — Дѣти—люди, ближніе мои; любя ближняго, не можешь не дать ему слова жизни. — Это такъ. Но ноймутъ ли дѣти ваши новое ученіе, если не будутъ такъ же развиты, какъ и вы? — Разумѣніе жизни доступно каждому человѣку. Если человѣкъ возлюбитъ ближняго своего, какъ самого себя, то все остальное ему приложится. — Возьмемъ примѣръ. Вы—отецъ семейства, вамъ извѣстиы результаты человѣческон мысли, вы не обладаете знаніемъ въ лучшемъ п пшрокомъ смыслѣ, но вы любите ближняго своего.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4