903 СОЧИНЕШЯ Н. Е. МИХАИЛОВСКЛГО. 904 І|І ■■ к 1 . і Ш і ! 1 11 II [И I И г і I !і 4И;р іі ' ■и I і !■ Іііі !1І и чШг І-и 'я;!.. ' Іч 11 ! 111 шк и ; : і! — • ' і ||| 11 III Ір ііп! иі ' і ІІІІі іііі і ііі і ііі і га ІІІ ііі ІІІ Г |Нр ІІІІ" И ! еще вымеръ въ русской литературѣ, то въ этомъ отношеніи многое должно быть поставлено на счетъ покойнику, съ плюсомъ иди еъ минусомъ, это какъ кому угодно. Были, разумѣется, предметы, прѳдставлявшіеся Елисееву настолько значительными сами по себѣ, что онъ интересовался ими независимо отъ корня вещей (корень вещей лежалъ для него въ мужикѣ). Къ числу этихъ значите льныхъ предметовъ принадлежала литература. Покойникъ легко могъ установить связь между литературой и мужикомъ и дѣйствительно отмѣчалъ ее, но всетаки литература и сама по себѣ представляла для него нѣчто въ высокой степени цѣнное. Онъ часто писалъ объ ея высокомъ назначеніи и прискорбномъ положеніи, о красотѣ ея свободы, о величіи ея роли, о практической неумѣлости ея представителей, о ничтожествѣ ея дѣйствительной роли въ русской жизни. И здѣсь, мнѣ кажется, надо искать причины той безвѣстности, на которую такъ упорно обрекалъ себя покойникъ. Я всѣмъ рекомендовалъ бы читать и перечитывать статьи Елисеева, отнюдь не минуя его «внутреннихъ обозрѣній», въ которыхъ, повидимому, лишь бѣгло отмѣчались текущія явленія жизни. Но теперь я обращаю особенное вниманіе читателей на «внутреннее обозрѣніе» въ № 5-мъ «Отечественныхъ Записокъ» за 1876 г. Рѣчь здѣсь идетъ о популярности вообще, о томъ, что такое популярность въ Россіи въ частности, о томъ, наконецъ, что иногда заключается въ «надгробномъ рыданіи» и въ рѣчахъ на могилахъ русскихъ общественныхъ дѣятелей. Мотивировано это маленькое разсужденіе посмертными восхваленіями Юрія Самарина, Леонтьева, Погодина и Щапова (Щаповъ былъ ученикомъ Елисеева; ученикъ и учитель были преисполнены взаимнаго уваженія). Маленькое отступленіе. Похороны Елисеева произведи на меня подавляющее впечатлѣніе. Проводить въ послѣдній земной пріютъ человѣка, такъ много потрудившагося «на пользу и радость пошехонцевъ» (выраженіе Щедрина), собралось человѣкъ полтораста. Вѣнки были лишь отъ сотрудниковъ «Отечественныхъ Записокъ>, отъ редакціи «Вѣстника Европы», отъ редакціи «Сѣвернаго Вѣстника> , отъ «друзей>, отъ «литературнаго фонда», отъ <женщинъ-врачей», отъ трехъ высшихъ учебныхъ заведеній, «отъ женщинъ». Въ маленькой кучкѣ провожающихъ я напрасно искадъ нѣкоторыхъ литераторовъ, которымъ обязательно было бы тутъ быть, и нѣкоторыхъ внѣ-литературныхъ друзей покойнаго. Ни одной рѣчи на могидѣ... И хорошо. Меня побуждали сказать что-нибудь, мнѣ говорили, что это моя обязанность, какъ ближайшаго изъ оставшихся въ живыхъ сотрудниковъ покойнаго.. И я хотѣлъ говорить. Мнѣ нечего было бы сказать тѣмъ, кто зналъ Елисеева. Они не хуже меня знали, что мы зарыли въ землю благороднѣйшее сердце и свѣтлую голову, истиннаго «друга народа >, какъ было написано на лентахъ вѣнка «отъ друзей». Но немногочисленная молодежь, присутствовавшая на похоронахъ, не знала покойника.. Она пришла по довѣрію къ титулу руководителя двухъ давно не существующихъ журнадовъ. И благо ей за это довѣріе. Въ благодарность я хотѣдъ разъяснить ей, почему она не знала покойника и почему она должна его знать. Вытьможетъ, рѣчь моя оборвалась- бы надгробнымъ рыданіемъ, но кончилъ-бы я ее не въ минорномъ тонѣ. Нанротивъ, я сказадъ бы; да здравствуетъ покойникъ! да живетъ его духъ въ душахъ вашихъ многая, многая лѣта! Слова просились на языкъ, но я не сказалъ ихъ, потому что наканунѣ, мысленно, одинъ на одинъ поминая покойника, перечиталъ вышеупомянутое его «внутреннее обозрѣніе». Тамъ напечатаны скептическія слова о над-- гробныхъ рѣчахъ вообще, и хотя я чувствовадъ, что моя рѣчь не была бы тою шаблонною и лживою хвалою, которая претила покойнику, но всетаки мнѣ точно слышался его голосъ —не говори! Свои скептическія мысли о надгробныхъ рѣчахъ Елисеевъ идлюстрировалъизвѣстнымъ, стихотвореніемъ Добролюбова: «Пускай умру—печали мало. Одно страшить мой умъ больной; Чтобы н смерть не разыграла Печальной шутки надо мной>... Стихотвореніе кончается такъ: «....Боюсь, Чтобъ все, чего желалъ такъ жадно И такъ напрасно я живой. Не улыбнулось шнѣ отрадно Надъ гробовой моей доской». Елисеевъ примѣнялъ это стихотвореніе къ несчастной судьбѣ Щапова. Къ самому Елисееву оно не примѣнимо. Смерть не разыграла надъ нимъ печальной шутки: полтораста человѣкъ, десять вѣнковъ, ни одной рѣчи, три-четыре мертвыхъ некролога. И хорошо. Зачѣмъ общество, не знающее ж не желающее знать своихъ лучшихъ людей, будетъ еще оскорблять ихъ лживо-блистательными похоронами? Хочу вѣрить и вѣрю,, что кто былъ на похоронахъ Елисеева, тотъ душой былъ, кто плакалъ- —тотъ плакалъ настоящими слезами. Да и какая въ самомъ дѣлѣ корысть проводить въ страну небытія анонимнаго писателя, да еще такого, самое направленіе котораго находится не въ авантажѣ?! Ничего тутъ лестнаго нѣтъ...
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4