853 СЛУЧАЙНЫЯ ЗАМѢТКИ И ПИСЬМА О РАЗНЫХЪ РАЗНОСТЯХЪ. 854 ваются отъ руководящей роли. Немудрено поэтому, что люди, исповѣдующіе подобныя ученія, мечутся по волнамъ жизни сбезъ кормила и весла» отъ одного берега къ противоположному. Немудрено также, что они боятся жизни. Страшно встрѣтиться лицомъ къ липу со зломъ и съ добромъ, страшно любить, страшно смотрѣть и слушать, страшно, паконепъ, даже дышать! Страшно смотрѣть на розу, потому что вдругь явится желаніѳ сорвать ее, а на ней шипы! Страшно жить, потому что жить безъ желаній нельзя, а всякое желаніе чревато бѣдой и горемъ. Лучше ужъ сосредоточиться на уразумѣніи «смысла основныхъ свойствъ пустоты», тутъ одна только бѣда грозитъ: мохомъ обростешь. «Уйти отъ грѣха» эти люди могутъ не иначе, какъ уйдя отъ жизни, —слишкомъ ужъ они изуродованы предваритедьнымъ хроническимъ неудовлетвореніемъ или въ особенности переудовлетвореніемъ потребностей. Они боятся, —и, что касается ихъ лично, справедливо боятся, что если они не будутъ строгими искусственными мѣрами держать на уздѣ, напримѣръ, свою потребность питанія, то объѣдятся до полнаго разстройства пищѳварительныхъ органовъ и отвращенія отъ самаго вида пищи. Точно также боятся они, что, отдавшись любви, они тотчасъ-же обратятся въ животныхъ, даже хуже, потому что животное не выбивается изъ предѣловъ своего естества и не знаетъ ни пресыщенія, ни разнузданеаго воображенія. И уже самая эта боязнь свидѣтельствуетъ, что даже подъ самыми елейными формами (иногда, конечно, просто лицемѣрными) тлѣетъ въ нихъ искра, которая можетъ при случаѣ разгорѣться въ цѣлый пожаръ мерзости. Такъ оно и бываетъ въ дѣйствительности. ХУ. О трудномъ ПОЛОЖѲБІИ русскаго читателя. Положеніе нынѣшняго русскаго читателя, не просто пробѣгающаго за утреннимъ стаканомъ чая телеграммы и прочія новости дня, да на сонъ грядущій несколько страницъ переводнаго или оригинальнаго романа, а желающаго сколько-нибудь разобраться въ пестрой массѣ печатпаго матѳріала, чрезвычайно затруднительно. Приступая къ чтенію съ цѣлями просвѣщенія своего ума и сердца, онъ вскорѣ замѣчаетъ, что его умъ и сердце не только не просвѣщаются, но обдаются даже вящшимъ туманомъ, ибо попадаютъ въ область какого-то нравственнаго хаоса, гдѣ добро не отделено отъ зла и ложь отъ правды. Гдѣ-то они тутъ должны быть, эта правда и это добро, но какъ ихъ выцарапать изъ облегающихъ ихъ со всѣхъ сторонъ и перемѣшанныхъ съ. ними лжи и зла? Самое простое, конечно, разбираться собственными средствами; но вѣдь это легко сказать, а сдѣлать не всегда легко, и натурально, что большинство читателей ищетъ въ печати нѣкотораго руководительства. Ищетъ, но едва ли въ большомъ взобиліи находитъ. Въ старые годы, говаривалъ Салтыковъ, было въ ходу хорошее слово «понеже >, нынѣ почти вышедшее изъ употребленія. Выходить оно изъ употребленія и въ печати. Прежде, утверждая или отрицая что-нибудь, восхваляя одно и порицая другое, литература болѣе или менѣе обстоятельно и по возможности убѣдительно развивала свои тезисы: утверждаю или отрицаю, < понеже» имѣю такіе-то и такіѳ-то факты; восхваляю или порицаю, «понеже» такія-то качества, въ силу такихъ-то соображеній, похвальны, а такія-то достойны порицанія. Это быв ало длинно и подчасъ можетъ быть утомительно, но за то читатель вводился въ нѣкоторый логическій процессъ, правильность или неправильность котораго могъ самъ провѣрить. Нынѣ же нѣкоторые писатели, по краткой повелительности своего изложенія и по отсутствію мотивовъ, доходятъ до формы почти декретовъ. Будучи увѣрены въ своей близости къ первоисточнику истины, они требу ютъ соотвѣтственнаго довѣрія и отъ читателя. Считая себя обладателями основного фонда нравственно-политическихъ, а при случаѣ и всякихъ другихъ аксіомъ, не требующихъ ни провѣрки, ни даже просто опубликованія въ сколько-нибудь вразумительной формѣ, они не утруждаютъ ни себя, ни читателя скучнымъ процессомъ логическаго и фактическаго обоснованія своихъ рѣшеній. И какихъ рѣшеній! Нѣтъ предѣла смѣлости этихъ людей, нѣтъ мѣры ихъ радикализму. Читатель въ одинъ прекрасный день съ изумленіемъ узнаетъ изъ своей газеты, что, напримѣръ, необходимо уничтожить все. Понимаете: все! Вѣдь это ужасно много, и читатель натурально хотѣлъ бы знать мотивы столь радикальнаго рѣшенія, а ему никакихъ мотивовъ не даютъ иди даютъ мотивы столь краткіе и общіе, что ничего разобрать нельзя. Нельзя же въ самомъ дѣдѣ считать логически и фактически обоснованнымъ такое предложеніе: надо уничтожить все, потому что все никуда не годится иди все преступно. Но не успѣетъ ошеломленный читатель собраться съ мыслями, какъ вдругъ: — хлопъ! —новый декрета: а которое умерло, то все воскресить! И опять никакого снисхожденія къ логической способности читателя, никакого «понеже» или такое «поі . 'іі&фй ч Чьі і ІГ і м іЪйвйл.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4