і Иіі і ||11 і 1 Г і І II III 11 иі ішіііі ІІІ I II ІІІ 1 і !| а; ■■іііііій И! ІіЯ! 1" || ІІІ 11 ІШ' ІІ и Іг і 11 1 і I 847 СОЧИНЕНІЯ Н. к.. МИХАИЛОВСКАГО. 848 кровавыхъ сценъ; люди, нсповѣдующіѳ безусловное цѣломудріе, изображаютъ высшее блаженство въ формахъ разнузданнаго сладострастія. Я не знаю, какимъ образоиъ «докшиты» проникли въ буддійскій пантеонъ, но знаю, что выразившееся въ ннхъ противорѣчіе встрѣчается въ жизни часто. Спрашивается, какими путями могло сложиться такое чудовищное сочетаніе психологическихъ элементовъ, столь, повидимоиу, не подходящихъ и трудно соединимыхъ, сложиться не въ одномъ какомъ-нибудъ случайномъ исіаючителъномъ экземплярѣ человѣческой породы, —это былъ бы только курьезъ, —а въ цѣлыхъ массахъ и въ созданныхъ ими культахъ. Повидимому, какъ бы ни были грубы половыя отношенія, но должно же быть въ нихъ что-нибудь мягкое, любовное. Мы такъ привыкли думать, что именно взаимныя отношенія мужчины и женщины, кладущія основаніе семьѣ, способствовали историческому смягченію нравовъ вообще, нарожденію или, по крайней мѣрѣ, развитію поэзіи, и еще многимъ другимъ хорошимъ, добрымъ вещамъ. И однако, въ какой-то таинственной связи съ атимъ зерномъ поэзіи добрыхъ нравовъ, рыцарства находятся кровожадность и мучительство. Противорѣчіе окажется еще ярче и глубже, если мы взглянемъ на дѣло съ той точки зрѣнія^ которая называлась въ старые годы натуръ-философской: ласки любви, установленныя природой въ видахъ продолженія рода, ласки любви, начало новой жизни, и убійство, кровавый конецъ жизни, да еще растянутый мучитедьствомъ, своего рода антиподомъ ласки. Какая же мрачная сила связала эти два полюса воедино? Историки культуры и антропологи дадутъ намъ, пожалуй, нѣкоторое объяснѳніе. Они скажутъ, —и справедливо скажутъ, —что любовь была не всегда тѣмъ высокимъ «любовнымъ» чувствомъ, какимъ мы признаемъ ее нынѣ, послѣ длиннаго ряда вѣковъ общественнаго развитая; что нѣкогда, какъ и по сейчасъ у нѣкоторыхъ дикарей, женщина была не болѣе какъ самкой, изъ-за обладанія которою у самцовъ происходили кровавыя драки, да и сама она подвергалась насилію, подчасъ столь лее жестокому и кровавому. Нашъ отдаленный предокъ добывалъ женщину арканомъ и дубиной, тащилъ ее въ свой шалашъ или пещеру, какъ плѣнницу, выкраденную или отбитую у враждебнаго рода или племени, съ которыми у него имѣлись старые кровавые счеты. Нѣчто подобное мы вѣдь и теперь можемъ наблюдать, когда какая-нибудь турецкая или иная солдатчина хозяйничаетъ въ чужой странѣ. Такимъ образомъ самоеудовлетвореніе того чувотва,которое мы нынѣ зовемъ любовью, было запятнано мстительной злобой, жестокой ненавистью. И если мы нынѣ встрѣчаемъ столь поразительныя для насъ сочетанія любви и жестокости, то это не болЬе, какъ случаи атавизма, воскрешенія, подъ давленіемъ неизвѣстныхъ намъ условій наслѣдственности, азсоаціаціи чувствъ. когда-то вполнѣ естественной. Объясненіе это по всей вѣроятности частью справедливо, но не полно, односторонне и ни въ какомъ случаѣ но. обнимаетъ всей интересующей насъ сложной психологической черты. Въ послѣднемъ своемъ романѣ Эмиль Зола приложилъ это объясненіе наглядно. Въ его «человѣкѣзвѣрѣ» бушуютъ единовременно страстное половое влеченіе ижажда кроваваго убійства; опъ тщетно борется съ самимъ собой; онъ самъ въ полномъ отчаяніи отъ раздирающихъ его явно противорѣчивыхъ чувствъ и не знаетъ, откуда они берутся. Зато авторт. очень хорошо знаетъ откуда; это случай атавизма, внезапнаго пробуждепія того древняго сочетанія полового влеченія и кровожадности, которое имѣло въ свое время очень ясныя и опредѣленныя причины, а теперь выскакиваетъ изъ далекаго прошлаго съ неожиданностью водевильнаго дядюшки изъ Америки, только не съ милліоннымъ, а съ кровавымъ наслѣдствомъ. Это такъ, и что касается собственно героя романа Зола, то любопытство наше относительно его можетъ бытъ и удовлетворено такимъ объясненіемъ. Однако, едва' ли не потому только, что герой этотъ есть ходячій тезисъ объ атавизмѣ или манекенъ, выставленный съ спеціальною цѣлью иллюстрировать этотъ тезисъ. Ояъ слишкомъ угловатъ, сухъ, подчеркнутъ, недостаточно сложенъ, чтобы претендовать на живую типичность и возбуждать глубокій психологическій интересъ. Художникъ гораздо болѣе крупный, чѣмъ Зола, Достоевскій неоднократно намѣчалъ ту же черту гораздо шире и искалъ ей объясненія не въ погребенномъ прошломъ, а въ общихъ свойствахъ человѣческаго духа, доселѣ живущихъ. Такъ, напримѣръ, герой разсказа «Игрокъ» не можетъ рѣшить, дѣйствительно ли онъ любитъ любимую женщину или же, напротивъ того, ненавидитъ ее. «Клянусь, —говоритъ онъ, между прочимъ,—еслибы было возможно медленно погрузить въ ея грудь острый ножъ, то я, мнѣ кажется, схватился бы за него съ наслажденіемъ. А между тѣмъ, клянусь всѣмъ, что есть святого, еслибы на ШлангенбергЬ она сказала мнѣ: «бросьтесь внизъ», то я бы тотчасъ же бросился, и даже съ наслажденіемъ». По Достоевскому, душевныя свойства человѣка таковы, что онъ, во-первыхъ, любитъ мучить другихъ людей, аво-вторыхъ — любитъ самъ страдать, и разными комбина- 'ІІІІ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4