845 СЛУЧАЙНЫЯ ЗАМѢТЕИ И ПИСЬМА О РАЗНЫХЪ РАЗИОСТЯХЪ. 846 етоянно металась между крайностями лжерелигіознаго энтузіазма ж самымъ грязнымъ развратомъ' а кончила тѣмъ, что распяла свою родную сестру и потомъ заставила своихъ безумныхъ родственниковъ распять ее самое. Изъ мыслителей отмѣтимъНовалиса («Ега§- тепіѳ»;, Дюринга (<Вег 'ѴѴегШ Іез ЬеЪепз»), съ настойчивостью указывавшихъ на сродство лже-религіознаго рвенія, сладострастія и жестокости. Обращаясь къ психіатрамъ, найдемъ у нихъ обильныя указанія на связь между мистическимъ чувствомъ, направденнымъ на измождевіе плоти, съ звѣрскими чертами жестокости и сладострастія (см. напр. Ерафтъ-Эбингъ —«Учебникъ психіатріи», I, 79 и сл., II, 110 и сл.; его же —«Половая психопатія>; Маудсли — «Физіологія и патологія души», 291; Тарновскій —<Извращеніе полового чувства» и др.). Читатель понимаетъ, почему я избѣгаю приводить фактическія подробности, вполнѣ, конечно, умѣстныя въ спеціальныхъ сочиненіяхъ, но вовсе не нужныя намъ здѣсь и слишкомъ отвратительныя, чтобы пачкаться объ нихъ безъ нужды. Приведу только недавнюю исторію отравительницы Маріи Жаннере (умерла въ 1884 году), свободную отъ скользкихъ, въ смыслѣ изложенія, подробностей и потому не внолнѣ характерную, но всетаки для насъ поучительную. Эта женщина посвятила себя уходу за больными н именно тяжелыми больными, собственно потому, что зрѣлище страданій доставляло ей своеобразное наслажденіе. Она на колѣняхъ просила врачей разрѣшить еі присутствовать при трудныхъ операціяхъ; съ тою же спеціадьною цѣлью она отравила одного за другимъ девять человѣкъ. Въ тюрьмѣ она очень желала заболѣть какою-нибудь тяжелою болѣзнью, чтобы любоваться въ зеркалѣ на свое искаженное страданіями лицо. Это ужъ совсѣмъ во вкусѣ маркиза де-Сада, утверждавшаго, что сильныя физическія мученія доставляютъ сладострасное наслажденіе, какъ зрителю, такъ и самому мученику. Если скажутъ, что это явленія патологическія, то я отвѣчу, что вѣдь мы и вообще вращаемся въ данномъ случаѣ въ мірѣ нездоровыхъ явленій. Путешественники, присутствовавшіе при празднествахъ, на которыхъ люди доходятъ до мистическаго экстаза, сообщаютъ также не мало сюда относящихся чертъ. Любопытны, напримѣръ, слѣдующія слова Вамбери: «Не смотря на все религіозное значеніе благородной Мекки, она, какъ и другіе священные города, отличается распущенностью и испорченностью нравовъ. Пламенныя молитвы чередуются съ безнравственными излишествами всякаго рода, и тутъже, около самаго храма, происходятъ оргіи, превосходящія всякое описаніе» («Очерки и картины восточныхъ нравовъ»). Русселэ ч «Индія раджей») разсказываѳтъ о праздяествѣ въ честь богини весны, Вассанти, продолжающемся сорокъ дней; <въ это время во всѣхъ классахъ общества царствуетъ разгулъ, полнѣйшая распущенность и разврата; это настоящія индійскія сатурналіи». Вмѣстѣ съ тѣмъ еще недавно «въ этотъ день воздвигалось на ярмарочной площади множество висѣлицъ; охмелѣвшіе люди заставляли подвѣшивать себя на крючья, которые вонзались въ ихъ тѣла. Въ такомъ положеніи они описывали круги до тѣхъ поръ, пока не разрывалось, обратившееся въ лоскуты, мясо, и они не падали замертво на землю». Изъ всѣхъ извѣстныхъ мнѣ беллетристовъ ближе всѣхъ по дошелъ къ занимающему насъ явлѳнію и глубже всѣхъ могъ бы въ него проникнуть Достоевскій. Говорю «могъ бы», потому что, къ сожалѣнію, саиъ онъ былъ слишкомъ проникнута вѣрою въ необходимость, спасительность и именно наслажденіе страданія, чтобы взглянуть на дѣло съ достаточною трезвостью. Припомнимъ хоть Ставрогина въ «Бѣсахъ», который «увѣрялъ, что не знаетъ различія въ красотѣ между какою-нибудь сладострастною звѣрскою шуткой и какимъ угодно подвигомъ, хотя- бы жертвою жизни для человѣчества, что онъ нашелъ въ обоихъ подюсахъ совпадете красоты, одинаковость наслажденія». Такъ какъ Ставрогинъ, на ряду съ другими дѣйствующими лицами <Бѣсовъ», ододѣваѳмъ кромѣ того мистическими идеями, то мы имѣли бы въ его дицѣ полное сочетаніе трехъ вышеотмѣченныхъ элементовъ, есдибы Достоевскій могъ съ нимъ справиться. Но Достоевскій именно не могъ, потому что въ немъ самомъ слишкомъ сросся «жестокій таланта» съ проповѣдью спасительности страданія. Послѣ всего сказаннаго (а сказаннаго могло бы быть гораздо больше) не покажутся уже столь странными циническіе и жестокіе облики буддійскихъ божествъ. Въ нихъ, въ этихъ отвратительныхъ образахъ, можета быть невѣдомо для самихъ буддистовъ, во-, плотилась нѣкоторая сложная психологическая черта, весьма мало еще изученная и даже мало обращавшая на себя вниманія, но гораздо болѣе распространенная, чѣмъ можно бы быдо думать. Не въ томъ дѣдо, что кроткіе и цѣдомудренные люди молятся кровожаднымъ и сладострастнымъ богамъ, — это было бы не столь удивительно, —а въ томъ, что люди, исновѣдующіе кротость и всеобщее благоволеніе, изображаютъ отвращеніе отъ грѣха въ видѣ злобныхъ лицъ,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4