837 СЛУЧАЙНЫЙ ЗАМѢТКИ И ПИСЬМА. О РАЗНЫХЪ РАЗИОСТЯХЪ. 838 Гства, великихъ помысдовъ, самоотверженія, состраданія ко всему сущему, обреченному на вѣчныя страданія. Бее это могю быть и не быть, но по крайней мѣрѣ рядомъ съ этими мотивами не только можно, а, кажется, должно поставить простое прѳсыщѳніе. До двадцати девяти лѣтъ Будда жилъ среди такой роскоши и чувственной нѣги, испыталъ столько наслажденій, что ему на этомъ пути мудрено было встѣтить новое возбуждѳніе. А между тѣмъ натура уже привыкла къ этому неустанному и блестящему празднику чувствъ, къ этой безконечной цѣпи наслажденій. Поэма Эдвина Арнольда, согласно легендѣ, изображаетъ Будду задумывающимся среди роскоши и нѣги о переполняющемъ міръ страданіи. До какой степени трудно было поэту справиться съ этимъ пунктомъ, видно изъ слѣдующаго. Въ первой части поэмы Будда, между прочими развлеченіями, ѣздитъ на охоту и хотя «часто» давалъ уходить травимому звѣрю, но всетаки, конечно, видалъ раны и смерть; по одному случаю онъ имѣлъ съ своимъ двоюроднымъ братомъ споръ о томъ, кому должна принадлежать подстрѣленная птица, — тому ли, кто ее хотѣлъ убить и ранилъ, или тому, кто ее спасъ и вылѣчилъ. Но все это были мимолетныя виечатлѣаія, не оставлявшія глубокаго слѣда въ душѣ царевича. Кругомъ его «все говорило о мирѣ и довольствѣ, царевичъ видѣлъ это и былъ доводенъ. Но вотъ, присмотрѣвшись ближе, онъ замѣтилъ шипы на розахъ жизни. Онъ замѣтилъ... что всюду всякій убиваетъ убійцу и самъ становится жертвой убійцы, что жизнь питается смертью. Подъ красивою внѣшностью скрывается всеобщій свирѣный, мрачный заговоръ взаимнаго убійства, всѣ имъ охвачены, отъ червя до человѣка, который убиваетъ себѣ подобныхъ». Пораженный этимъ открытіемъ. Будда «сѣлъ, скрестивъ ноги такъ, какъ его обыкновенно изображаютъ на священныхъ статуяхъ, и началъ въ первый разъ размышлять о страданіяхъ жизни, объ нхъ источникахъ и о средствахъ помочь имъ». Достигнувъ экстаза, .Будда успокоился («Свѣтъ Азіи», стр. 14 и сл.). Бо второй книгѣ поэмы Будда женится накрасавицѣ Яходсаръ и совершенно утопаетъ въ блаженствѣ. Бъ третьей книгѣ онъ выѣзжаетъ въ первый разъ изъ своихъ дворцовъ и садовъ въ городъ н встрѣчаетъ дряхлаго, стараго нищаго. Царевичъ спрашиваетъ своего спутника: «Члю это за существо, похожее на человѣка, но конечно только похожее? Развѣ когда-нибудь люди родятся такими? Что значатъ его слова; «я при смерти»? («Свѣть Азін>, 45). Оказывается, что царевичу, уже размышлявшему до экстаза о смерти и страданіяхъ, нужно объяснить, что такое смерть, старость, болѣзнь, страданіе. Подобныхъ наглядныхъ несообразностей поэма избѣжала-бы, еслибы задачей ея не было точное воспроизведѳніе легенды. Бозможна во всякомъ случаѣ другая поэма на ту же тему, болѣе согласная съ законами человѣческой природы и, надо думать, съ истиной. Она представитъ Будду пресыщеннымъ всѣмъ окружающимъ его ведиколѣшемъ. Бсѣ дорожки увеселительныхъ садовъ исхожены, всѣ пѣсни красивыми прислужницами перепѣты, всѣ жены («Свѣтъ Азіи> говоритъ объ одной женѣ Будды, но ихъ было, невидимому, нѣсколыш) перецѣлованы, я завтра, и послѣ завтра, и до конца дней надо ходить по тѣмъ же дорожкамъ, слушать тѣ же пѣсни, вдыхать тѣ же~ благовонія, смотрѣть на тѣ же алмазы и жемчуги. Какая тоска! Будда могъ бы сказать своей Яходсарѣ тѣ самыя слова, съ которыми Тангейзеръ обращается у Гейне къ Бенѳрѣ: Ггап Ѵѳпиз, тѳіпѳ всЬопѳ Ггаи, Ѵоп вііввет \Уе1а иші Кііззѳе ІзЬ тете 8ѳе1е тігіѳп кгапк, Ісіі всЬтасЫе пасЬ ВіШгшзвѳп. ^ѴѴіг ЬаЬеп га ѵіеі ^езоііеггі} ипй ^еІасЬѢ, Ісіі 8е1тѳ тісЬ. пасК Тіігапѳіі, Пгкі зсаЫ; тИ Еозѳа тосЫ: ісіі теіп Наирі; МіЪ зріігій-еп иогпеп кгопеп. Тщетно царевичъ ходитъ по своей золотой клѣткѣ, ища чего нибудь новаго, что могло бы порадовать наслажденіемъ его прнтупившіеся нервы. Можетъ быть, изрѣдка еще вспыхиваетъ чуть тлѣющій огонь, благодаря какой-нибудь комбинацін наслажденій иди искусственной прииодяятости ихъ тона, но и эти вспышки наступаютъ все рѣже. Ыаконецъ вся чаша выпита п, заглядывая въ нее, царевичъ видитъ лишь ея дно, обнаженное отъ искрометной, веселящей влаги. Дальнѣйшія попытки утолить жажду изъ этого опустѣвшаго сосуда могутъ только мучительно дразнить воображеніе, не давая никакого удовлетворенія. Является наконецъ мысль разбить эту ненужную, проклятую, дрязнящую чашу. Является хула на жизнь. Бъ самомъ дѣлѣ, что она дала царевичу къ двадцати девяти годамъ? Чувственный наслаждѳнія, если они смѣняютъ другъ друга, какъ день и ночь, исчерпываются сравнительно быстро, въ особенности для натуръ недюжннныхъ, какимъ было несомнѣнно Будда. Отъ нихъ остается лишь неутоленная и неутолимая жажда, да двѣ преспективы: назадъ, въ прошлое, гдѣ видится цѣпь насда^ жденій, потреявшихъ уже цѣну, и впередъ, въ будущее, гдѣ уже ничего цѣннаго но видится. Мрачный взглядъ на жязнь^ хуіа на нее очень естественны при такихъ обстоятельствахъ. Но нуженъ же какой-чябудь. 27*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4