829 СЛУЧАЙНЫЯ ЗАМѢТЕИ И ПИСЬМА О РАЗНЫХЪ РАЗНОСТЯХЪ. 830 жарѳнымъ мясомъ, Въ другой разъ, въ другомъ вошющеніи, Будда накормилъ своимъ тѣломъ голодную тигрицу. Какіе возвышанные образцы самопожѳртвованія! Дѣло, можетъ быть, только немного портится на легкомысленный европейскій взглядъ комической фигурой зайца, но это не бѣда, конечно. Бѣда въ томъ, что Буддѣ приписывается жеданіе сдѣлать именно моральный фокусъ, нѣчто такое, чего еще никто никогда не дѣлалъ, а непосредственнаго живого чувства любви къ ближнему тутъ нѣтъ и слѣдовъ. Непосредственное живое чувство пробивается совсѣмъ въ другую сторону. Будда разсказываѳтъ: <какъ свѣжая вода утоляетъ мучительный жаръ погрузившагося въ нее, доставляя ему прохладу и удовольствіе, такъ и пылающій огонь, въ который я погрузился (въ видѣ зайца), утолилъ, подобно прохладной водѣ, всѣ мои мученія» (Ольденбергъ, 250). Это своего рода сладострастіе, сладострастіе мученичества, а не любовь къ ближнему. Въ отношѳніяхъ къ ближнимъ буддизмъ рекомендуетъ кротость, благоволеніе, непротивленіе злу, благотворительность, но, какъ уже было упомянуто, добрыя дѣла могутъ только поднять человѣка на лѣстницѣ воплощеній; высшая награда и высшее достоинство предоставляются не добродѣтели, въ настоящемъ смыслѣ этого слова, а личной чистотѣ отъ соприкосновенія съ внѣшннмъ міромъ. Ольденбергъ справедливо говорить о «холодѣ, какимъ вѣетъ отъ всѣхъ созданій буддійской нравственности. Мудрецъ стоитъ на такой высотѣ, которая недосягаема никакой человѣческой деятельности. Онъ не возмущается обидой, какую ему готова причинить грѣшная страсть, но онъ не страдаетъ отъ этой обиды. Не заботясь о поотупкахъ другихъ людей онъ распространяетъ свое благоволеніе на всѣхъ, па здыхъ, какъ и на добрыхъ». Мимоходомъ сказать, мнѣніе о Буддѣ, какъ о нѣкоторомъ общественномъ реформаторѣ, уничтожившемъ касты или мечтавшѳмъ о такомъ уничтоженіи, рѣшитѳльно ни на чемъ не основано. Кастовый строй, какъ и все существующее, ниже сферы дѣятельности Будды или, вѣрнѣе сказать, сферы его бездѣятельности, потому что единственное дѣло Будды есть проповѣдь открытыхъ имъ «истинъ», да и то онъ долго колебался,—не уйти ли ему въ таинственно блаженную область нирваны одному, не открывъ ближнимъ пути къ ней. Къ русскому переводу «Свѣта Азіи> приложенъ разсказъ Эдвина Анольда о посѣщеніи имъ цейлонскихъ буддистовъ. Между прочимъ, поэтъ задалъ первосвященнику Сумангалѣ такой вопросъ; -«Представьте себѣ буддиста, сидящаго подъ кокосовымъ деревомъ, покрытымъ спѣлыии плодами. Буддистъ находится въ глубокомъ размышленіи и скоро уже долженъ достигнуть состоянія Самма-Саммбудды, то есть состоянія величайшей святости и мудрости, если только его сознаніе пребудетъ въ полномъ покоѣ. Въ это время мимо него проходить несчастный человѣкъ, умирающій съ голода и настолько ослабѣвшій, что не можетъ самъ влѣзть на дерево. Долженъ ли буддистъ бросить свое дѣло, отвернуться отъ почти достигнутой имъ мудрости и полѣзть на дерево, чтобы накормить ближняго, или онъ долженъ оставить умирающаго на произволъ судьбы». Сумангала отвѣчалъ; «О, поэтъ, ты неправильно измыслилъ свой разсказъ. Еслибы, дѣйствительно, тотъ буддистъ былъ такъ близокъ къ достиженію Самма-Самбудды, то все земное такъ же мало могло- бы отражаться въ его сознаніи, такъ же мало воздѣйствовать на него къ добру или ко злу, какъ не можетъ повліять на наше мнѣніе карканье сидящихъ тамъ, вдали, на деревѣ воронъ». Посмотримъ же теперь нѣсколько ближе на тѣхъ европейскихъ людей, которые чегото ищутъ въ буддизмѣ и что-то находить въ немъ. П. Нетрудно вндѣть, что для умовъ метафизическаго склада буддійское ученіе должно представлять нѣчто чрезвычайно привлекательное, и немудрено, что послѣдній метафизикъ дѣйствительно крупнаго роста, Шопергауэръ, прилѣ пился къ буддизму, какъ только познакомился съ нимъ. Здѣсь все родственно чистокровному метафизику: и самый методъ познанія, и характеръ добытой истины, и общій колоритъ настроенія, навѣваемаго системой. Завѣтная мечта всякаго метафизика состоитъ въ томъ, чтобы открыть въ своемъ собственномъ духѣ отраженіе той сокровенной сущности вещей, которая лежитъ гдѣ-то по ту сторону міра явленій, то есть міра наблюденія и опыта. Міръ не таковъ, какимъ онъ представляется ограниченнымъ человѣческимъ чувствамъ; чувства этимногаго не воспринимаютъ вовсе, иное искажаютъ, по иному скользятъ лишь поверхностно. Перескочить черезъ эти преграды, поставляемые самою организаціей человѣка, проникнуть до таинственнаго корня вещей, вотрѣтить тамъ лицомъ къ лицу истину безусловную, безъ всякихъ помутненій и урѣзокъ, и замереть отъ восторга передъ этой божественной истиной, —такова мечта метафизика. Нѣтъ мечты безумнѣе этой. Какъ бы поэтому ни утѣшался метафизикъ красивою стройностью системы,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4