807 СОЧИНЕНЩ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 808съ мужчинами случается, не правда ли, г. Рейнгардтъ?— нѣтъ, самое дѣло, за которое онѣ взялись, не соотвѣтствуетъ «ни роли, ни характеру женщины». А Девору и Юдифь совсѣмъ не нужно принимать въ серьезъ, это только красивая иллюстрація къ медовой рѣчи, ни къ чему не обязывающая ни оратора, ни его аудиторію, —совершенно такъ же, какъ- и медовыя рѣчи Донъ-Жуава. Иди вотъ средневѣковыя «знахарки, колдуньи, волшебницы». Я говорилъ, что онѣ попали въ кругъ хвалы г. Рейнгардта нечаянно. Онъ слѣдовалъ въ этомъ отношеніи Мишле. Но Мишле поэтизировалъ колдунью въ сочиненіи, спеціально посвященномъ этому предмету (Ьа зогсіеге), а нашъ авторъ трактуетъ о «женщинѣ лередъ судомъ уголовнымъ и судомъ исторіи» и свободно гуляетъ по всѣмъ временамъ и народамъ отъ гуманнѣйшей волинезійки и миѳической Медеи до какой-нибудь Маріи Бьеръ, которая въ іѣто отъ Р. X. 1880 приставляетъ человѣку ножъ къ горлу и кротко говорить: «люби меня>. Неужто же на всемъ этомъ огромномъ пространствѣ нѣтъ уже больше ничего подобнаго воспѣтымъ Мишле знахаркамъ, колдуньямъ и волшебницамъ? Ьа зогсіеге Мишле есть, съ одной стороны, дѣйственная протестантка противъ феодальнаго строя, такъ что Мишле приводитъ ее въ связь съ страшными крестьянскими возстаніями, а съ другой стороны—это носительница тайныхъ въ ту пору знаній: женщина-врачъ, акушерка, сестра милосердія. Представляютъ ли чтонибудь подобное повѣйшія времена, конечно, въ новыхъ формахъ и въ новой обстановкѣ? Разумѣется; но г. Рейнгартъ въ такихъ случаяхъ восторгается только передъ явленіями, поросшими историческимъ мохомъ. Девора, Юдифь, это превосходно, но еслибы сейчасъ явились подражательнипы этихъ героическихъ женщинъ, то нашъ ДонъЖуанъ сказалъ бы, что онѣ увлеклись дѣломъ, не соотвѣтствующямъ ни роли, ни характеру женщины; О явленіяхъ, соста;- вляющихъ продолженіе иди возрожденіе того, что Мишле разумѣдъ подъ словомъ зогсіеге, г. Рейнгардтъ не говоритъ ни единаго слова, и изъ-подъ обманныхъ медовыхъ рѣчей о Сивиллахъ, дѣйствующихъ за свой собственный страхъ и счетъ помимо мужчины, выплываетъ интимная мысль нашего Донъ-Жуана: «существуетъ громадная разница между мужчиной и женщиной.. удѣлъ женщинъ —семейная жизнь, колыбель моральныхъ качествъ». Называя г. Рейнгардта Донъ-Жуаномъ, я, конечно, не думаю приписывать ему тѣ слишкомъ ужъ спеціадьныя свойства и цѣли,. которыми толпа (въ томъ числѣ и г. Рейнгардтъ) попрекаетъ легендарпаго севидьскаго героя. Г. Рейнгардтъ стоитъ, напротивъ, горой за нравственность, за семейный союзъ. Но тѣмъ не менѣе, онъ говоритъ женщинамъ обманныя медовыя рѣчи. Восхваляя сверхъ мѣры и правды нравственную природу женщинъ, онъ, однако, жедаетъ, чтобы эта высокая женская нравственность такъ и осталась лежать въ «кодыбели моральныхъ качествъ», отнюдь не освѣщаю собою сколько-нибудь широкій районъ. Пусть женщина дюбитъ, пусть любовью покоитъ и вдохновляетъ мужчину, пусть она будетъ непреоборимо вѣрна своему мужу, даже до вѣчнаго вдовства,—таковъ. идеадъ. Онъ, конечно, прекрасенъ, хотя, можетъ быть, съ нашей, мужской, стороны немножко жестоко требовать любви и непреоборимой вѣрностидаже изъ-за гроба. Но такіе гимны представляются мнѣ глубоко оскорбительными для женщины. Что это за возвышенная нравственность, котораяхороша только въ колыбели, а какъ только высунется изъ нея, такъ и гибнетъ въ водоворотѣ «честолюбивыхъ стремленій, мелкихъ интригъ и низкихъ страстей»? Подъ стекляннымъ колпакомъ мадо-ли что можно сохранить, но эта охрана не дѣлаѳтъ большой чести охраняемому. Я лучшаго мнѣнія о женщинахъ, хотя и не утверждаю, что онѣ —отблескъ мерцанія майскаго, и не дѣлаю заключенія о высокой женской нравственности изъ того факта, что ихъ въ тюрьмахъ сидитъ меньше, чѣмъ мужчинъ. Я думаю, что женщина—человѣкъ, что ничто чедовѣческое ей не чуждо и что великій грѣхъ лежитъ на душахъ тѣхъ вывороченныхъ на изнанку Донъ-Жуановъ, которые обманными медовыми рѣчами загоняютъ женщину въ кдѣтку любви. Хорошее дѣло любовь, но есть и другія хорошія дѣла. Не добро человѣку быти единому, но не добро ему также держаться какой-нибудь единой опоры въ жизни. Несчастная Марія Бьеръ и всѣ ей подобный, къ печальной судьбѣ которыхъ г. Рейнгардтъ относится съ такимъ горячимъ сочувствіемъ, тѣмъ именно и несчастны, что у нихъ въ жизни нѣтъ ничего цѣннаго, кромѣ любви. Оборвалась эта нитка-—и все пошло прахомъ; не за что ухватиться, нечѣмъ жить, элементы жизни спутываются въ какую-то дикую фантасмагорію, среди которой оказывается возможнымъ нацѣлить дуло револьвера на любимаго человѣка и требовать: люби! Да, г. Рейнгардтъ, говорить обманныя медовыя рѣчи не хорошо, очень не хорошо!..
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4