781 СЛУЧАЙНЫЯ ЗАМѢТКИ И ПИСЬМА О РАЗНЫХЪ РАЗНОСТЯХЪ. 782 наго воспроизвѳденія, во всѣхъ свожхъ конкретныхъ подробностяхъ. Вѳзъ всякаго оомнѣнія, у Пирогова, Кавелина, Некрасова могъ бытьсовременникъ и другъ, который при многихъ отличныхъкачаствахъ уМа и сердца всю жизнь прожилъ безъ того, «что называется общей идеей жди богомъ живого человѣка». Всяко бываетъ. Но если читатель припоминаетъ автобіографію Пирогова, литературную дѣятельность Кавелина, литературную дѣятельность Некрасова, біографіи другихъ знаменитыхъ русскихъ людей, воспитавшихся около того же времени, напр., Бѣлинскаго, Герцена и т. д., то согласится, я думаю, что отсутствіе < общей идеи» отнюдь для этого времени не характерно. Люди всегда люди. Они и въ тѣ времена падали, уклонялись отъ своего бога, становились въ практическое иротиворѣчіе съ самими собой, но они всегда, по крайней мѣрѣ, искали «общей идеи», и никоимъ образомъ нельзя сказать о нихъ, какъ говоритъ о себѣ Николай Степановичъ,—что они только передъ смертью опомнились. Пусть ихъ общія идеи, эти нынѣ ио-дѣтски отвергаемые идеалы отцовъ и дѣдовъ, были на тотъ или другой взглядъ ложны, неосновательны, недостаточно выработаны, все, что хотите, но они были, или же составляли предмета жадныхъ поисковъ. Для людей, воспитавшихся въ той умственной и нравственной атмосферѣ, какуюг. Чеховъ усвоиваетъ Николаю Степановичу, нѣтъ даже ничего характер - нѣѳ этой погони за общими идеалами, которые связывали бы всѣ концы съ концами въ нѣчто цѣльное и непрерывное. Мнѣ кажется поэтому, что обсуждая фигуру Николая Степановича и его печальный конецъ, можно совершенно отрѣшиться отъ ноказаній автора насчетъ его возраста ж дружескихъ связей, —дѣло не въ нпхъ совсѣмъ; не въ силу условій своей молодости такъ тускло и жалобно доживаетъ свои послѣдніе дни Николай Степановичъ, а напротивъ того —вопреки жмъ. Очевидно, нѳредъ г. Чеховымъ рисовался какой то психологическій типъ, который онъ чисто случайно и въ этомъ смыслѣ художественно незаконно обрёменидъ62-мягодамии дружбой съ Пироговымъ, Кавелинымъ, Пекрасовымъ. Можетъ быть, случайность эта объясняется просто тѣмъ, что автору нужно было именно предсмертное просвѣтленіе, и этою надобностью обусловился выборъ старика, а такъ какъ этотъ старикъ долженъ быть, по замыслу, хорошимъ и выдающимся человѣкомъ, то для сгущенія красокъ авторъ наградилъ его дружбой съ хорошими тоже и выдающимися людьми. Затѣмъ г. Чеховъ сдѣлалъ изъ Николая Степановича спеціалиста по какой-то отрасли медицинскихъ наукъ, всецѣло преданнаго своей профессіж. Беллетржсты ■— могущественные люди. Они красятъ своихъ героевъ въ любую краску, отдаютъ- ихъ куда заблагоразсудится на службу, на комъ хотятъ женятъ, съ кѣмъ хотятъ разжениваютъ. Это ихъ право, и ничего съ ними не подѣлаешь. Но и читатель тоже вправѣ оскорбляться въ эстетическомъ чувствѣ тѣми явными несообразностями, которыя иногда господа беллетристы продѣлываютъ надъсвоими безотвѣтными художественными дѣтищами. Г. Чеховъ болыпимъ несообразностямъ не подвергаетъ своего Николая Степановича, хотя, напр., выше отмѣченная отправка этого почтеннаго ученаго въ Харьковъ за справками—немножко оскорбительна и совершенно не нужна. Но, я думаю, всякій, внимательно нрочитавшій прекрасную сцену объясненія Кати съ Николаемъ Степановичемъ, долженъ остановиться надъ вопросомъ: почему Николай Степановичъ медикъ и заслуженный профессоръ? Пожалуй, если хотите, вполнѣ естественно, что именно старый профессоръ медицины, въ тѳченіе многихъ лѣтъ съ головой погруженный въ свою спеціальность, не умѣетъ откликнуться на вопросъ молодой женщины: какъ жить? что дѣлать? Вотъ еслибы къ нему обратились за врачебнымъ совѣтомъ, за темой для диссертаціи на степень доктора медицины, за указаніемъ литературы того или другого спеціально-медицинскаго вопроса и т. п., — онъ далъ-бы вполнѣ удовлетворительные отвѣты, а тутъ съ него и спрашивать нечего. Это такъ, конечно. Но сцена объясненія Кати съ Николаемъ Степановичемъ слишкомъ хороша.^ слишкомъ жизненна и очевидно слишкомъ глубоко задумана, чтобы къ ней могло быть приложено такое плоское объясненіе. Дряхлый ученый спеціалистъ не умѣетъ отвѣтить на вопросъ молодой жизни, —стоитъ ли жзъ-за этого огородъ городить? Стоитъ ли нзъ-за такого финала довольно большой разсказъ писать? Нѣтъ, и медицинская спеціальность Николая Степановича, и его дряхлость здѣсь опять-таки совершенно случайный черты, затемняющія суть дѣяа. А суть дѣла въ томъ, что у Николая Степановича нѣтъ того, <чтб называется общей идеей или богомъ живого человѣка». Сцена съ Катей превосходно подчеркжваетъ этотъ коренной изъянъ Николая Степановича, составляющій центральное мѣсто всего разсказа. Снимите съ плечъ Николая Степановича тридцать лѣтъ, передѣлайте его изъ заслуженнаго профессора медицины въ кого угодно, ну хоть въ беллетриста, но оставьте его при его коренномъ душевномъ изъянѣ, и онъ точно такъ-же растерянно и безпомощно отвѣтитъ на вопль Кати: «давай завтракать! будетъ плакать!» Онъ- бы и радъ сказать другое, да словъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4