779 СОЧИНЕНШ Н. К. МИХАЙЛОВСЕАГО. 780 передъ смертью, меня ивтересуетъ одна только наука. Испуская послѣдній вздохъ, я всетаки буду вѣрить, что наука — самое важное, самое прекрасное и самое нужное въ жизни человѣка, что она всегда была и будетъ высшимъ проявленіемъ любви и что только ею одною человѣкъ побѣдитъ природу и себя>. Это не мѣшаетъ, однако, Николаю Степановичу имѣть и высказывать свои мнѣнія о литературѣ, о театрѣ, о разныхъ житейсквхъ дѣлахъ: мнѣнія же Богъ знаетъ какой оригинальности и премудрости, но съ преданнаго своему дѣлу ученаго спеціалиста нельзя въ этомъ отношеніи многаго и спрашивать. И вотъ этого «прекраснаго, рѣдкаго человѣка > , какъ его аттестуетъ другой, несомнѣнно тоже хорошій человѣкъ, начинаютъ посѣщать странныя мысли. Ему кажется, что «все гадко, не для чего жить, а тѣ 62 года, которые уже прожиты, слѣдуетъ считать пропащими». Съ особенною силою эти мрачныя мысли возникаютъ въ Николаѣ Степановичѣ при слѣдующихъ обстоятельствахъ. Понадобилось ему ѣхать въ Харьковъ, чтобы собрать свѣдѣнія о предполагаемомъ женихѣ его дочери. Поѣздка эта не особенно хорошо мотивирована. Предполагаемый женихъ, котораго, мимоходомъ сказать, Николай Степановичъ терпѣть не можетъ, еще не дѣлалъ преддоженія; въ Харьковѣ у Николая Степановича есть знакомые, вообще рѣінительно не видно, почему 62-лѣтшй знаменитый профессоръ доджеиъ самъ ѣхать для собиранія свѣдѣній о женихѣ. Но это все равно. Пріѣхалъ больной, слабый старикъ въ Харьковъ и. натурально, загрустилъ. А тутъ еще телеграмма: дочь тайно обвѣнчалась (опять-таки неизвѣстно, почему тайно), и надо ѣхать назадъ. Тяжелая, безсонная ночь... Николай Степановичъ сидитъ въ постели, обнявъ руками колѣна, и думаетъ... между прочимъ такъ: «Чего я хочу? Я хочу, чтобы наіпи жены, дѣти, друзья, ученики любили въ насъ не имя, не фирму и не ярлыкъ, а обыкновенныхъ людей. Еще что? Я хотѣлъ бы имѣть помощниковъ и наслѣдниковъ... Еще что? Хотѣлось-бы проснуться лѣтъ черезъ сто и хоть однимъ глазомъ взглянуть, что будетъ съ наукой... Хотѣлъ бы пожить еще лѣтъ десять... Дальше что? А дальше ничего... Я думаю, долго думаю и ничего не могу еще придумать. И сколько бы я ни думалъ и куда бы ни разбрасывались мои мысли, для меня ясно, что въ моихъ желаніяхъ нѣтъ чего-то главнаго, чего-то очень важнаго. Въ моемъ пристрастіи къ наукѣ, въ моемъ желаніи жить, въ этомъ сидѣніи на чужой кровати и стремленіи познать самого себя, во всѣхъ мысляхъ, чувствахъ и понятіяхъ, какія я составляю обо всемъ, нѣтъ чего-то общаго, что связывало бы все это въ одно дѣлое... Каждое чувство и каждая мысль живутъ во мнѣ особнякомъ, и во всѣхъ моихъ сужденіяхъ о наукѣ, театрѣ, литературѣ, ученикахъ, и во всѣхъ картинахъ, которыя рисуетъ мое воображеніе, даже самый искусный аналитикъ не найдетъ того, что называется общей идеей или богомъ живого человѣка. А коли нѣтъ этого, то, значитъ, нѣтъ и ничего»... Душевный мракъ все сгущается, какъ вдругъ въ комнату Николая Степановича совершенно неожиданно является нѣкая Катя. Это— его воспитанница, дочь его умершаго друга, молодая женщина, хорошая, умная, живая, но претерпѣвшая много бѣдъ и въ концѣ-концовъ одинокая. На-скоро поздоровавшись съ своимъ восиитателемъ, она, задыхаясь и дрожа всѣмъ тѣломъ, умоляетъ старика помочь ей совѣтомъ, научить ее, какъ ей жить, что дѣлать. — Домогите!—рыдаетъ она, хватая меня за руку и цѣлуя ее. Вѣдь вы мой отедъ, мой единственный другъ! Вѣдь вы умны, образованы, долго жили! Вы были учителемъ! Говорите-же, что ннѣ дѣлать? — По совѣсти, Катя, не знаю... Я растерялся, СЕОнфуженъ, тронутъ рыданіями и едва стою на ногахъ. — Давай, Катя, завтракать,—говорю я, натянуто улыбаясь.— Будетъ плакать. И больше ничего бѣдная Катя такъ и не добивается отъ знаменитаго профессора, котораго она не безъ основанія считаетъ «прекраснымъ, рѣдкимъ человѣкомъ». Онъ даже не даетъ ей высказатъся, выложить свое горе и уже тѣмъ самымъ облегчить его. Онъ только растерянно и безпомощно повторяетъ: «давай завтракать!», да ? будетъ плакать!» Обезкураженная Катя уходитъ. Николай Степановичъ разсказываетъ: «Лицо, . грудь и перчатки у нея мокрыя отъ слезъ/ но выраженіе лица уже сухо, сурово. Я гляжу на нее и мнѣ стыдно, что я счастливѣе ея. Отсутствіе того, что товар ищи- философы называютъ общею идеѳю, я замѣтилъ въ себѣ только незадолго передъ смертью, на закатѣ своихъ дней, а вѣдь душа этой бѣдняжки на знала и не будетъ знать пріюта всю жизнь, всю жизнь!» Да, это трагедія! И, надо отдать справедливость автору, хорошо поставленная трагедія. Но надо присмотрѣться къ ней нѣсколько ближе. Николаю Степановичу 62 года, онъ припоминаетъ въ числѣ своихъ друзей Пирогова, Кавелина, Некрасова. Это, конечно, вполнѣ возможно, но едва ли типично. Мадоли есть несомнѣнныхъ житейскихъ возможностей, которыя, однако, слишкомъ индивидуальны, слишкомъ случайны, чтобы правомѣрно сдѣлаться объектомъ художествен-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4