777 СЛУЧАЙНЫЯ ЗАМѢТКИ Ж ПИСЬМА, О РАЗЯЫХЪ РАЗНОСТЯХЪ. 778 Тѣмъ яачѳ надо это сказать о вѳршинахъ. «Писатель попжсываетъ, а читатель почитываетъ>, —эта горькая фраза Салтыкова вовсе не справедлива по отношенію къ нему и его сверстникамъ. Ихъ произведенія читатель не только почитывалъ, —онъ спорилъ объ нихъ, умилялся иди негодовадъ, довилъ мысль, горѣдъ чувствомъ, словомъ, жидъ ими. Между писателями и читателями была постоянная связь, можетъбыть, не столь прочная, какъ было бы желательно, но несомнѣнная, живая. Повторяю, такая связь «уществуѳтъ даже для г. Лейкина, а для неизмѣримо болѣе талантливаго и серьезнаго г. Чехова ея нѣтъ. Ояъ, дѣйствитедьно, пописываетъ, а читатель его почитываетъ. Г. Чеховъ и самъ не живетъ въ своихъ произведеніяхъ, а такъ себѣ, гудяетъ мимо жизни и, гуляю чи, ухватить то одно, то другое. Почему именно это, а не то? почему то, а не другое? Выборъ темъ г. Чехова поражаетъ своею случайностью. Везутъ по жедѣзной дорогѣ быковъ въ столицу на убой. Г. Чеховъ заинтересовывается этимъ и пишетъ разсказъподъ названіемъ «Холодная кровь», хотя даже понять трудно, при чемъ тутъ «холодная кровь>. Фигурируетъ, правда, въ разсказѣ одинъ очень хладнокровный чедовѣкъ (сынъ грузоотправителя), но онъ вовсе не составляетъ центра разсказа, да и вообще въ немъ никакого центра нѣтъ, просто не за что ухватиться. Почту везутъ, по дорогѣ тарантасъ встряхиваетъ, почтадьонъ вываливается и сердится. Это—разсказъ «Почта». Зачѣмъ онъ мнѣ? Нѳ мнѣ лично, конечно. Мнѣ и «подножіе ногъ> г. Лейкина не нужно, но гдѣ - нибудь въ трактирѣ иди въ бакалейной лавкѣ это «под- ^ножіе ногъ» произведетъ свой эффекта; а отъ «Почты» никому, решительно никому ни тепла, ни радости, хотя именно въ этомъ разсказѣ бубенчики такъ мидо пересмѣиваются съ колокольчиками. И рядомъ, вдругъ, «Спать хочется», —разсказъ о томъ, какъ тринадцатилѣтняя дѣвчонка Варька, состоящая въ нянькахъ у сапожника и не ииѣющая ни минуты покоя, убиваетъ порученнаго ей грудного ребенка потому, что именно онъ мѣшаетъ ей спать. И разсказывается это тѣмъ же тономъ. съ тѣми же милыми колокольчиками и бубенчиками, съ тою жѳ «холодною кровью», какъ и про быковъ иди про почту, которая выѣхала съ одной станціи и пріѣхада на другую .. Нѣтъ, не «хмурыхъ людей» надо бы поставить въ загдавіе всего этого сборника, а вотъ развѣ «холодную кровь»: г. Чеховъ ■съ холодною кровью иоиисываетъ, а читатель съ холодною кровью почитываетъ. Такъ думалъ я, пока, наконецъ, не дошелъ до «Скучной исторш>. Этой сравнительно довольно большой вещи я боялся. Дѣдо въ томъ, что къ маденькимъ разсказцамъ г, Чехова, занимающимъ одинъ газетный федьетонъ иди пять-шесть страничекъ маленькаго формата въ книжкѣ, мы уже привыкли, и этотъ странный переплета хорошенькихъ колокодьчиковъ съ убійцами и людей съ быками не особенно утомляетъ, когда оиъ разбита на маленькіе, оборванные клочки. А въ «Степи», первой большой вещи г.Чехов а, самая талантливость этого не реплета является уже источникомъ непріятпаго утомленія: идешь по этой степи, и, кажется, конца ей нѣтъ... Въ «Ивановѣ», комедіи, не имѣвшей, къ счастью, успѣха ж на сценѣ, г. Чеховъ явился пропагандистомъ двухъ вышеприведенныхъ «дѣтскихъ» тезисовъ: «идеалы отцовъ и дѣдовъ надъ нами безсильны»; «для насъ существуетъ только дѣйствитедьность, въ которой намъ суждено жить и которую мы потому и признали» . Эта проповѣдь была уже даже и не талантлива, да и какъ можетъ быть талантлива идеализація отсутствія идеаловъ? Не везетъ г. Чехову на болынія вещи. Можетъ быть, и » Скучная исторія» есть дѣйствительно скучный наборъ сдучайныхъ впечатлѣній, или же опять что-нибудь вродѣ Иванова», опять пропаганда тусклаго, сѣраго, умѣреннаго и аккуратнаго житія... Я ошибся самымъ пріятнымъ образомъ. «Скучная исторія» —есть лучшее и значительнѣйшее изъ всего, что до сихъ поръ написалъ г. Чеховъ. Ничего общаго съ распущенностью и случайностью впечатдѣній въ «Степи»; ничего общаго съ идеализаціей сѣрой жизни въ «Ивановѣ». И даже совсѣмъ напротивъ. «Скучная исторія» имѣетъ подзагдавіе: «изъ записокъ стараго человѣка» . Этотъ старый человѣкъ, Николай Степановичъ «такой-то», есть знаменитый профессоръ, ученый, умный, талантливый, честный. Такимъ онъ самъ себя рекомендуетъ и, судя по сообщаемымъ имъ фактамъ, говоритъ правду. Жизнь его, вообще говоря, сложилась недурно, но къ 62-мъ годамъ подобрались разный облачка: нѣкоторая денежная запутанность, кое-какія семейныя дрязги, хворость, главное хворость. Николай Степановичъ, какъ профессоръ по медицинской части, понимаетъ, что смерть не за горами и что было бы съ его стороны добросовѣетно уступить каѳедру человѣку бодЬе молодому и свѣжему, но этого онъ одѣдать не въ силахъ. «Пусть судитъ меняБогь, —онъ говорить,— у меня не хватаетъ мужества поступить по совѣсти»: онъ слишкомъ привыкъ къ своему профессорскому дѣду, слишкомь дюбитъ его. «Какъ 20 —30 дЬтъ назадъ, такъ и теперь,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4