763 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСЕАГО. 764 противъ печатнаго обсуждѳнія его произведеній до ихъ напечатанія, какъ не яротестуѳтъ и нротивъ появленія ихъ въ спискахъ. Конечно, это не будетъ критическая статья, а только отчетъ о впечатіѣніи. Разсказъ ведется въ «Крейцеровой сонатѣ» отъ имени нѣкоего Позднышева, убившаго жену въ нрипадкѣ ревности и оправданнаго судомъ въ виду того душевнаго состоянія, въ которомъ онъ находился въ моментъ убійства, и вообще въ виду обстоятедьствъ дѣла. Позднышевъ не только разсказываетъ факты, а и развиваетъ извѣстные взгляды на положеніе женщинъ, бракъ, семейную жизнь. Нѣкоторые изъ этихъ взглядовъ напоминаютъ взгляды самого гр. Толстого, жмъ раньше выскаванные. То же нужно сказать и о манерѣизложенія Позднышева. Такъ, напримѣръ, гр. Толстой часто прибѣгаетъ въ овоихъ теоретическихъ статьяхъ къ довольно произвольнымъ, но имѣющимъ видъ математической точности показаніямъ такого рода: 99% человѣчества думаютъ такъ- то или такъ- то, 0,01 такого-то расхода удовлетворила бы такую-то общественную потребность, и т. п. Позднышевъ употребляетъ этотъпріемъдиавіматематическаго разсчета постоянно. Изъ этого не слѣдуетъ, однако, чтобы мы имѣли право такъ-таки прямо всѣ мысли и чувства Позднышева приписывать гр Толстому, хотябы уже потому, что вѣдь Позднышевъ убилъ жену и говоритъ, все время потрясаемый этимъ воспоминаніемъ. Трудно, конечно, будетъ убѣдить публику, что Позднышевъ самъ по себѣ, а гр. Толстой тоже совсѣмъ самъ по себѣ. И въ этомъ, кромѣ нѣкотораго совпаденія мнѣній и пріемовъ, въ значительной степени виновата самая архитектура разсказа. Понѳволѣ думается, что еслибы авторъ имѣлъ въ виду только нарисовать художественный образъ Позднышева, не принимая на себя никакой отвѣтственности за его взгляды и теоріи, то онъ не далъ бы ему такъ много говорить объ этихъ своихъ теоріяхъ и взглядахъ. Люди случайно, въ первый и, можетъ быть, въ послѣдній разъ въ жизни сталкиваются на желѣзной' дорогѣ и одинъ изъ нихъ, Позднышевъ, разсказываетъ всю свою жизнь; разсказываетъ пространно, подробно, съ разными экскурсіями въ область общественной и нравственной философіи. Конечно, это не художественный пріемъ, и если къ нему прибѣгаетъ не какойнибудь новичокъ или слабый талантъ, а такой мастеръ, какъ гр. Толстой, то позволительно думать, что художественность для него послѣднее дѣло, а на первомъ мѣстѣстоитъ публицистика. Съ другой стороны, однако, нельзя же усвоивагь гр. Толстому всѣ мнѣнія чедовѣка, находящагося въ такомъ исключительномъ положеніи, какъ Позднышевъ. Вѣдь Позднышевъ убійца и, по собственному своему показанію, развратяикъ! Можно жалѣть, что гр. Толстой поставилъ насъ, читателей, въ такое нерѣшительное, двусмысленное положеніе, но лучше всетаки, во избѣжаніе вящшихъ недоразумѣній, видѣть въ исповѣди Позднышева именно только егѳ исповѣдь, а гр. Толстому не вмѣнять ее ни въ заслугу, ни въ порицаніе. «Крейцерова соната» есть во всякомъ случаѣ художественное произведеніо, а Позднышевъ —художественный образъ. Въ какой мѣрѣ авторъ вложилъ ему въ уста свои собственный убѣжденія и въ какой мѣрѣ эти убѣждѳнія видоизмѣняются тѣмъ особеннымъ положеніемъ, въ которое Позднышевъ поставленъ фабулой повѣсти, объ этомъ можно только догадываться. А съ догадками такъ легко попасть впросакъ, что лучше и не покушаться на нихъ. Будемъ сжотрѣть на «Крейцерову сонату» не какъ на замаскированную публицистику, хотя это и соблазнительно, а исключительно какъ на художественное произведете. Оно-же и пріятно. Мы такъ давно уже ждемъ, чтобы гр. Толстой отдохяулъ отъ публицистики и вновь возвратился къ тому поприщу, на которомъ онъ во-истину великій мастеръ. Очевидно, творческая сила не изсякла въ нашеиъ несравненномъ художникѣ и требуетъ себѣ работы. Можетъ быть, «Крейцерова соната» есть задатокъ возрожденія художественной дѣятельности, чѣмъ и объясняется его двойственный, какъ-бы переходный характеръ. Можетъ быть, намъ предстоитъ получить отъ автора «Войны я мира» еще много истинно прекрасныхъ произведеній Будемъ вѣрить и ждать. Тургеневъ, умирая, писалъ гр. Толстому: «Выздоровѣть я не могу, и думать объ этомъ нечего. Пишуже я вамъ собственао, чтобы сказать вамъ, какъ я былъ радъ бытьвашимъсовреиеннякомъ, я чтобы выразить вамъ мою послѣднюю, искреннюю просьбу. Другъ мой, вернитесь къ литературной дѣятельности! Вѣдь этотъ даръ вашъ оттуда, откуда все другое. Ахъ, какъ я былъ бы счастливъ, еслибы могъ подумать, что просьба моя такъ на васъ подѣйствуетъ!.. Другъ мой, великій писатель русской земли, — внемлите моей просьбѣ!» Эти предсмертный строки, послѣднія, написанныя Тургеневымъ, при всей своей исключительной трогательности, выражаютъ задушевную мысль огромнаго большинства русскихъ писателей. «Крейцерова соната> начинается маленькой прелюдіей. Двумя-тремя штрихами намѣчаются необыкновенно живые портреты нѣсколькихъ человѣкъ, ѣдущихъ по желѣзной дорогѣ въ одномъ вагонѣ. Тутъ есть адвоката, старый купецъ, молодой приказчикъ,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4