739 СОЧИНЕНШ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 740 надо признать просто продуктами бѳллѳтри- «тической психологіи. Это не наука, не философія, какъ въ этомъ комически увѣренъ г. Минскій, а беллетристика, которой можетъ быть противопоставлена въ идейномъ смыслѣ еовершенио противоположная беллетристика. Г. Минскій ставитъ положеніѳ; человѣкъ всегда стремится къ первенству надъ своими ближними; положеніе это онъ поддерживаетъ не доказательствами какими-нибудь, а ссылками на примѣры, которые еще сами нуждаются въ доказательствах!.. Придерживаясь этого пріѳма, весьма легко «доказать» совершенно противоположный тезисъ, а именно: человѣкъ стремится подчинить свою волю чужой волѣ и находить въ этомъ подчиненіи величайшее насдажденіе. Я берусь обставить этотъ тезисъ несравненно солиднѣе, чѣмъ г. Минскій обставилъ свой, хотя твердо знаю, что и мой тезисъ отнюдь не покрываетъ всего содержанія человѣческой души во всѣ времена и у всѣхъ народовъ. Я не буду, конечно, этимъ заниматься и такъ, къ слову, напомню только одинъ діалогъ изъ «Наканунѣ» Тургенева, который былъ нѣсколько больше хозяиномъ въ человѣческой душѣ, чѣмъ г. Минскій. Берсеневъ и Шубинъ бесѣдуютъ о словахъ «соединяющихъ» и «разъединяющих^ . Берсеневъ перечисляетъ объединяющія слова: искусство, родина, наука, свобода, справедливость. < А любовь? -спросилъ Шубинъ. —И любовь соединяющее слово: но не та любовь, которой ты теперь жаждешь; не любовь —наслажденіе, а любовь—жертва. —Шубинъ нахмурился. —Это хорошо для нѣмцевъ; я хочу любить для себя; я хочу быть номеромъ первымъ. —Номеромъ первымъ, повторилъ Берсеневъ. А мнѣ кажется, поставить себя номеромъ вторымъ —все назначеніе нашей жизни». Значить, всяко бываетъ, и мы увидимъ, что г. Минскій, въ сущности, самъ такъ полагаетъ. Порѣшивъ на этомъ, пойдемъ дадѣе вслѣдъ за г. Минскимъ. Жизненное противорѣчіе, возникающее изъ всеобідаго стремленія къ первенству, естественно ведетъ къ разрушенію всѣхъ общественныхъ идеаловъ, построенныхъ на иллюзіяхъ любви, равенства, справедливости, и, кромѣ того, дѣлаѳтся источникомъ множества душевныхъ страданій. Но для посдѣднихъ имѣется еще и другой, пожалуй, даже болѣе страшный источникъ. Дѣло въ томъ, что «любя только себя самого, я больше всего презираю и ненавижу свое самолюбіе». Внутренній голосъ, который велитъ мнѣ презирать свое самолюбіе, называется совѣстыо, причемъ предполагается, что совѣсть возстаетъ на самолюбіе во имя нравственнаго идеала или чувства долга. Но это не справедливо. «Совѣсть ополчается на самолюбіе не во имя нравственнаго идеала, а во имя страха смерти». Человѣкъ любитъ бытіе, жизнь и боится небытія, смерти. Эта боязнь уничтоженія заставляете его связывать свое имя съ бытіемъ тѣхъ, кто его переживаетъ. Отсюда голосъ совѣсти. Онъ подсказываетъ человѣку, что воѣ его заботы о ѣдѣ, питіи и т. п. составляютъ службу бренному тѣлу, которое, можетъ быть, черезъ день прекратите свое существованіе и превратится въ гніющій прахъ. Безцѣльность этихъ заботъ удручаете совѣсть и «на первыхъ ступеняхъ развитіяг работа совѣсти чрезвычайно плодотворна. Она даете мѣрило мыслей и поступковъ, указываете цѣль, для которой стоите пострадать. «На этой ступени развитая человѣкъ твердо различаетъ между добромъ и зломъ, самолюбіемъ и любовью къ ближнему, нравственнымъ и безнравственнымъ. Онъ, напримѣръ, твердо знаете, почему именно заботы о дѣтяхъ нравственнѣе, чѣмъ заботы о сѳбѣ самомъ: потому что въ дѣтяхъ продлится его бытіе. Онъ твердо знаете, почему слѣдуетъ жертвовать семьей ради государства: потому что государство долговѣчнѣе семьи». Но недолго длится эта цѣльность души. «Еъ безиечно восторженной совѣсти подкрадывается мудрый змій опыта и разума и начинаете ее искушать. Онъ указываете ей на бренность всѣхъ цѣлей жизни, ибо вѣчнаго бытія нѣтъ и для семьи, государства, человѣчества, земли. Все умрете, все прекратите свое бытіе и не къ чему человѣку прицѣпить свое личное существованіе. «Разумъ потушилъ свѣточъ безсмертія; человѣчество осталось безъ верховной цѣли; мѣрило добра и зла потеряно; душа раздвоилась, и обѣ ея половины —стремленіе къ правдѣ и стремленіе къ истинѣ —вступили между собою въ междуусобную борьбу. Ибо истина разума и правда совѣсти роковымъ образомъ отрицаютъ, уничтожаютъ одна другую. Правда исповѣдуетъ то, что должно быть; истина признаетъ то, что есть; правда считаете самолюбіе ложью міра, истина возводите самолюбіе въ непреложный его законъ; правда благовѣствуетъ разумность и цѣлесообразность вселенной, истина съ ликованіемъ объявляете о ея случайности и безцѣльности> и т. д. Въ концѣ-концовъ, «разумъ, неистощимый въ доказательствахъ, богатый опытомъ и знаніями, побѣдилъ совѣсть, богатую только мечтами и желаніями, вѣрнѣе, убѣдилъ ее>. Убѣдилъ, но примиреніе всетаки невозможно. Совѣсть не можете отказаться отъ своей сокровеннѣйшей сущности, отъ стремленія къ безсмертію, равнымъ образомъ какъ разумъ не можетъ отказаться отъ истины и не признать это
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4