735 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСЕАГО. 736 котораго будетъ красоваться онъ, безутѣшный страдалецъ. Ею будутъ жадѣть, ею будутъ утѣшать, от, шатаясь отъ горя, пойдетъ первый за похоронной колесницей». Вы, можетъ быть, припомните изъ исторіи— древней, новой, вчерашней, случаи «высокихъ подвиговъ и мученическихъ смертей изъ-за любви къ людямъ». Знайте-же, что на самомъ дѣлѣ это происходило «изъ-за того, чтобы хоть на мгновеніе, хоть передъ смертью раздуть огонь своего бытія насчетъ самолюбія другихъ, хоть на собственной могилѣ возростить мистически отрадный цвѣтокъ первенства». Да, все это, пожалуй, до извѣстной степени оригинально. Но зато же вѣдь это и, вздоръ... П. «Чужая душа потемки», —прекрасная, но слишкомъ часто забываемая пословица. Кто только не лѣзетъ въ чужую душу, кто только не располагается тамъ, какъ у себя дома, и судитъ, и рядитъ! Оно, конечно, дѣло неизбѣжное. Всякому по необходимостиприходится составлять себѣ мнѣніе о мотивахъ чужихъ поступковъ и о вѣроятномъ поведеніи. Но надо бы помнить, что это дѣло трудное, а иногда, кромѣ того, и очень отвѣтственноѳ. Изъ числа нашихъ болыпихъ писателей Достоевскій пользовался особенною славой сердцевѣда, о чемъ много говорили не только литературные критики, а и спеціалисты науки, психіатры. Между тѣмъ у этого прославленнаго сердцевѣда можно найти слѣдующія два діаметрально противоположныя сужденія на одну и ту-же психологическую тему. Въ «Дневникѣ писателя» 1873 г., негодуя, въ тонъ извѣстной части нашей печати, на судъ присяжныхъ за его будто бы чрезмѣрпую склонность къ оправдатедьнымъ вердиктамъ, Достоевскій писалъ; «Прямо скажу, строгимъ наказаніемъ, острогомъ и каторгой вы, можетъ быть, половину спасли бы изъ нихъ (иреступниковъ). Облегчили бы ихъ, а не отяготили». А въ 1876 г. вътомъ же < Дневникѣ писателя» Достоевскій, по одному частному поводу, такъ обращался къ присяжнымъ: «Много вынесетъ она изъ каторги? Не ожесточится-ли душа, не развратится ли, не озлобится-ли на-вѣки? Кого когда поправила каторга?... Оправдайте несчастную, и авось не погибнетъ юная душа, у которой можетъ быть столь много еще впереди жизни и столь много добрыхъ для нея зачатковъ. Въ каторгѣ же навѣрное все погибнетъ, ибо развратится душа». Если принять въ соображеніе, что дѣло идетъ ни больше, ни меньше, какъ о каторгѣ, и что голосъ Достоевскаго пользовался извѣстнымъ. весьма значительнымъ авторитетомъ, то соноставленіе это окажется простодаже страшнымъ въ своей поучительности. Гдѣ-же правда? спасаетъ каторга, или губитъ и никогда никого не поправила? Замѣтьте, что въ обоихъ случаяхъ Достоевскій говоритъ совершенна категорически, какъ будто онъ всѣ рекомендуемые пословицей семь разъ примѣрялъ и, наконецъ, на восьмой отрѣзалъ свое рѣшеніе. Эта манера рѣшать важные вопросы отно сительно свойствъ человѣческой души категорически, даже не задумываясь о томъ, что надо же предъявить какія-нибудь доказательства, практикуется въ особенности беллетристами. Ее мобно бы было назвать беллетристическойпсихологіей. Веллѳтристъдажевесьма невеликихъталантовъ, набившій себѣ руку, можетъсо всѣми признакамивѣроподобія, но въ сущности совершенно произвольно, связать рядомъ посредствующихъ звеньевъ любые два психологическіе момента. Каторжникъ просвѣтленный и каторжникъ загубленный каторгоймогутъ быть сдѣланы одинаково вѣроятными при помощи беллетристической психологш, которая требуетъ только, чтобы между каждыми двумя сосѣдними психологическими подробностями не было явнаго противорѣчія. Для этого требуется весьма нехитрое умѣнье, а между тѣмъ оно часто выдается заглубокое сердцевѣдѣніе и тонкій психологическіі анализъ, —до такой степени, что, наконецъ, и сами беллетристы начинаютъ вѣрить въ свое сердцевѣдѣніе. Я отнюдь не говорю, чтобы между беллетристами ипоэтами не было тонкихъ наблюдателей душевной жизни, замѣчательныхъ практическихъ психологовъ. Напротивъ, таковые вполнѣ возможны и дѣйствительно существуютъ. Но и замѣчательнѣйшимъ изъ нихъ можно иосовѣтовать большую осмотрительность, по крайнеймѣрѣ, въ тѣхъ случаяхъ, когда они хотятъ философствовать и притомъ строить философію на своей беллетристической психологіи. Не буду приводить другіе примѣры такихъ построеній и обращусь прямо къ г. Минскому. . Почтенный поэтъ съ рѣшительностью, какъ мы видѣли, утверждаетъ, что жажда первенства есть преобладающая струна въ человѣческой душѣ, ибо этою жаждой наиболѣе полно прояваяется основное свойство всякаго живого существа, —себялюбіе или самолюбіе. Доказатедьствъ г. Минскій не приводитъ никакихъ и даже вовсе не думаетъ о нихъ. Онъ довольствуется беллетристической психологіей. Въ повѣсти, драмѣ, поэмѣ можно занимательно и со всѣми признаками вѣроподобія изобразить человѣка, который лелѣетъ комически-чудовищную мечту г. Минскаго, приведенную мною въ прошлый разъ: какъ онъ стоитъ на высокой горѣ и всѣ курятъ ему ѳиміамы и славословятъ, какъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4