731 СОЧИНЕНШ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 732 Минскій не сказалъ новаго слова. Только незнающій стараго можетъ тѣшиться горделивою мыслью, что онъ нашелъ что-то совершенно новое. Но г. Минскій уже слишкомъ заноздалъ. Оставимъ въ покоѣ Адріана Сикста и ХТШвѣкъ. Весь тотъ кругъ истинъ, въ составъ котораго входить представленіе о человѣкѣ, какъ о себялюбцѣ, эгоистѣ по самой сущности своей природы, былъ очень понуляренъ и у насъ лѣтъ тридцать тому назадъ. Я хорошо помню тѣ времена, а кто помоложе, тотъ можетъ справиться въ передовым. журналахъ того времени, конца пятидесятыхъ и шестидесятыхъ годовъ. Тогда по русской землѣ дыханіе новой жизни носилось, надламывался вѣковой общественный строй, и всѣ его ближнія и отдаленнѣйшія основы подвергались пересмотру. Въ нашемъ прошломъ оказывалось при этомъ столько лжи, лицемѣрія, всяческой неправды, что не только мы, тогдашняя зеленая молодежь, а и люди постарше насъ, учителя ьаши, естественно хватали подчасъ черезъ край въ противоположную сторону, въ сторону обнаженной правды. Это мнѣ хорошее слово подъ перо попалось —обнаженная правда. Любопытно было- бы припомнить тѣ времена въ ихъ подробности, но это не къ дѣлу будетъ. Между прочимъ, между очень и очень многимъ прочимъ, въ томъ ненавистномъ умственномъ багажѣ прошлаго, отЪкотораго мы такъ страстно хотѣли отдѣлаться, было ученіе о врожденности и сверхчувственномъ происхожденіи нравственныхъ идей. Сообразно этому въ теоріи отводилось необыкновенно высокое мѣсто любви къ ближнему, самоотверженію, состраданію, безкорыстной преданности и проч., который, однако, на практикѣ подмѣнивадись не только разными простыми нравственными низменностями, но и цѣлыми ихъ группами, освященными всѣмъ общественнымъ строемъ, каковы были рабство мидліоновъ и чиновничье взяточничество. Возмущенные этою противорѣчивостью слова и дѣда, мы, —опять-таки между прочимъ, потому что были и другіе пути раздѣлки со старымъ, —мы стали доискиваться правды, обнажая ее отъ тѣхъ дживобдестящихъ одеждъ, которыми ее облекало лицемѣріе нашихъ отцовъ. Найти эту правду было не трудно, потому что въ Европѣ процессъ обнаженія правды давно уже имѣлъ мѣсто. И вотъ оказалось то самое, что теперь съ такимъ демонскимъ видомъ излагаетъ г. Минскій: человѣкъ есть по самой природѣ своей эгоистъ, себялюбецъ, а самоотверженіе, безкорыстная любовь и т. п., это только отраженный формы себялюбія. Но вотъ въ чемъ разница. Г. Минскій излагаете свою мысль съ дѣланнымъ паѳосомъ и подсказываеть читателю пугающимъ басомъ: я демонъ! я стряшный! А мы дѣлали дѣло обпажѳнія правды необыкновенно весело, можетъ быть, даже черезчуръ весело. И это совершенно понятно. Во-первыхъ, мы и не хотѣли никого пугать, а хотѣли, напротивъ, влить въ людей бодрость, вѣру въ жизнь, которою и сами были полны. А во-вторыхъ, что-же тутъ въ самомъ дѣлѣ такого страшнаго? Торопливо и весело совлекая съ правды лживо -блѳотящія одежды, мы знали, что у насъ есть ня-готовѣ новыя, гораздо болѣе приличныя, что не оставимъ мы ее гулять въ костюмѣ Адама, не знавшаго стыда. Это опять-таки нетрудная задача, по крайней мѣрѣ, для людей, которые напряженностью жизни гарантированы отъ позорнѣйшаго для мыслящаго человѣка страха, —страха слова. Какъ составная часть извѣстной философской системы, обнимающей все сущее однимъ принципомъ, и какъ одно изъ орудій отрицанія отсталыхъ взглядовъ, положеніе о верховности и незыблемости человѣческаго эгоизма имѣетъ неоспоримую цѣну. Но цѣна эта тѣмъ выше, что оно вовсе не стираетъ разницы между добромъ и зломъ вообще, между любовью въ разныхъ ея формахъ и проявленіяхъ и собственно эгоизмомъ въ частности. Пусть душа моя не можетъ непосредственно жить чужою жизнью и никогда не выбьется изъ предѣловъ моего я, но предѣлы-то эти могутъ быть и узки, и широки. Нусть, любя ближняго, я люблю всетаки только самого себя; пусть я ищу собственнаго налажденія, даже принося, повидимому, жертву, потому что мнѣ, именно мнѣ самому, пріятнѣе принести эту жертву, чѣмъ видѣть чужое страданіе, совершенно такъ-же, какъ въ другомъ случаѣ мнѣ пріятнѣе заставить другого страдать, чѣмъ самому поступиться хотя бы однимъ волосомъ съ головы. Разница между двумя случаями остается непоколебленною и для непосредственнаго живого чувства, и для аналирующаго разума. Называйте, если хотите, любовь отраженнымъ себялюбіемъ, она всетаки не просто себялюбіе; употребляйте, вмѣсто слова <жертва», какое хотите другое, между принесеніемъ въ жертву себя другому и принесеніемъ другого въ жертву себѣ останется рѣзкая демаркаціонная черта. Да, альтруизмъ есть не что иное какъ развѣтвленный и осложненный эгоизмъ, но я эгоиста не способно переживать чужія радости и скорби, а я альтруиста способно съ большею или меньшею легкостью претворять ихъ въ свои собственный. Изъ этого слѣдуетъ, чтопризнаніе человѣка эгоистомъ по природѣ, отнюдь не способствуя смѣшенію вещей, подлежащихъ различенію, вмѣстѣ съ тѣмъ не заключаете въ себѣ ничего угрожающаго
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4