727 СОЧИНЕНЫ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 728 убѣждѳнія!» Перебравъ нѣкоторыѳ свои критическіе промахи, Бѣлинскій съ ужаоомъ спрапшваетъ; «неужели я говорилъ это?» И затѣмъ опять говоритъ о «дичи, которую язрыгалъ въ неистовствѣ» и т. д. Вотъ типъ настоящей иоповѣди, настоящаго повторѳнія «тернистаго пути сомиѣній и внутренней ■борьбы, которымъ совѣстьвъдѣйствительности вела душу». Я говорю «типъ», а не образчикъ для буквальнаго подражанія. Страстность тона саиооблжченія Бѣлинскаго объясняется его темпераментомъ, въ которомъ человѣкъ не воленъ, но въ искреннемъ воспроизведеніи нутисомнѣній и внутренней борьбы неизбежно это непріязненное отношеніе къ отвергнутому прошлому. Это прошлое полно не только заблужденій, но еще моихъ заблужденій, и тЬмъ они еще для меня ненавистнее, если, конечно, я дѣйствительно когда-то въ нихъ Еѣрилъ, а теперь дѣйствительно отвергаю. И понятно, что Вѣдинскій имѣлъ бы право занять насъ исторіей своей души. Имѣетъ-ли такое право г. Минскій? Собственно о правѣ тутъ толковать, пожалуй, нечего: взялъ, да и наиечаталъ. Но за наш, читателями, тоже остается право пожать плечами и спросить: зачѣмъ? Г. Минскій держится очень высокато мнѣнія о поэтахъ. Въ одномъ изъ своихъ стихотвореній онъ выразилъ мысль, что даже «пбцѣлуи поэта •священны?. Въ одной своей прозаической статьѣ онъ утверждалъ, что «публицистика питается крохами со стола поэзіи» и что «образы искусства намъ дороже, нежели истины науки», хотя, казалось бы, совершенно лишнее мѣрить эти двѣ вещи. Вообще, г. Минскій очень гордый поэтъ. Но если позволительно опасаться, что дамы оцѣнятъ поцѣлуи г. Минскаго не съ точки зрѣнія ихъ священности, то столь-же позволительно сомнѣваться, чтобы его поэтическія заслуги оправдывали въ глазахъ читателя его предпріятіе разсказать исторію своей души. Все же вѣдь онъ не Толстой! Вполнѣ допуская, что г. Минскому есть что сказать по тѣмъ вопросамъ философіи, психологіи и этики, который затрогиваются въ книжкѣ «При свѣтѣ совѣсти», я готовъ его выслушать, но заблужденія г. Минскаго, то, что онъ самъ уже отвергъ, какъ пройденную ступень, —какое мнѣ до этого дѣло? Вѣдь это пройденное даже для него самого имѣетъ только отрицательную цѣну, только въ качествѣ чего-то завѣдомо ложнаго и несостоятельнаго. Но допустимъ, что личность г. Минскаго въ самомъ дѣлѣ настолько интересна, что и поцѣлуи его священны, и заблужденія цѣнны. Въ такомъ случаѣ мы естественно желаемъ получить исторію его души полностью, во всемъ живомъ трепетѣ обуревавшихъ его сомнѣпій и отрицаній прошлаго. Пусть онъ казнится за прошлыя заблужденія, пусть проклинаетъ ихъ. Въ виду нѣкоторыхъ, чисто, впрочемъ, внѣпшихъ свойствъ г, Минскаго, какъ писателя, можно бы было ожидать даже излишней роскоши въ этомъ отношеніи. Я уже приводилъ въ одномъ изъ предъидущихъ «Писемъ о разныхъ разностяхъ» образчикъ эмфаза г. Минскаго. Человѣкъ, способный съ такою преувеличенною выразительностью говорить о пустякахъ, долженъ, повидимому съ особенно пламенною неукротимостью обрушиваться на свои старые грѣхи и заблужденія. Вотъ, какъ Бѣлинскій: «дичь», молъ, <гнусность», «мерзость», «неужели я говорилъ эшо?» Но ничутьне бывало. Горя словесньшъ пламенемъ во всѣхъ прочихъ смыслахъ и отношеніяхъ, г. Минскій съ чрезвычайно спокойною благосклонностью оглядывается на свое умственное прошлое, любуется на него и располагаетъ различный его ступени (три части книжки) въ красивые узоры. Мы это частью видѣли уже въ предисловіи; три части книжки относятся между собою, какъ полночь, предразсвѣтные сумерки и день»; первая часть, проникнутая мрачными воззрѣніями на жизнь, уподобляется «фундаменту, который по необходимости складывается въ отдаленіи отъ свѣта». Вотъ этимъ-то спокойно благоскдоннымъ отношеніемъ г. Минскаго къ тому, что имъ отвергнуто, какъ ошибка и заблужденіе, прежде всего объясняется для меня то впечатлѣніе неискренности, которое производить его книжка. Повторяю, я не имѣю резона сомнѣваться въ фактической вѣрности заявленія г. Минскаго, что «При свѣтѣ совѣсти» написано въ разное время, съ большими промежутками, но это ничего не говоритъ моему уму и сердцу, потому что и двѣ недѣли и два года могутъ быть, смотря по обстоятельствамъ, и одинаково болынимъ, и одинаково малымъ промежуткомъ. А промежутковъ въ смыслѣ нравственнаго перелома я не вижу: слишкомъ уже благосклоненъ г. Минскій къ тому, что онъ якобы сжегъ, и, значитъ, слишкомъ равнодушенъ къ тому, чему якобы покланяется. Равнодушіе это тѣмъ сильнѣе бьетъ по глазамъ, что облекается въ необычайно цвѣтистую форму риторическаго изложенія. «И чѣмъ громче свисталъ соловей», тѣмъ яснѣе становилось, что писать о совѣсти еще не значитъ писать по совѣсти.,. Слишкомъ красивый слогъ, какъ это часто бываетъ, опьяняетъ самого г. Минскаго, и, поднявшись къ риторическимъ небесамъ, онъ думаетъ, что тѣмъ самымъ уже нѣчто доказалъ, и не только думаетъ, а пренанвно заявляетъ это: мы, говоритъ, доказали. На дѣлѣ, однако, изложеніе г. Минскаго не только не заслуживаетъ названія доказательнаго, но сплошь и рядомъ онъ не умѣетъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4