53 во льтеръ - че ловѣкъ и вольтеръ-мыслитель. 54 очень хорошо знаете и безъ меня, что нѣтъ ни одного органа, который былъ бы для васъ лишнимъ и которому не помогали бы въ случаѣ нужды сосѣдніе органы... вездѣ— искусство, вездѣ —подготовка, средства и цѣль. Ну, какъ же послѣ этого не чувствовать негодованія противъ тѣхъ, кто отрицаетъ конечный причины и кто настолько глупъ или недобросовѣстенъ, чтобы утверждать, что ротъ не устроенъ для того, чтобы ѣсть и говорить, глаза не приспособлены удивительнѣйшимъ образомъ для зрѣнія и половые органы для размноженія. Подобная дерзость такъ нелѣпа, что ее трудно понять». Мы не намѣрены трактовать здѣсь о несостоятельности телеологическаго воззрѣнія на природу. Вѣру въ целесообразность явленій природы можно считать совершенно ниспровергнутою новѣйшею наукою. Но она и во времена Вольтера не была неуязвима, и многіе изъ его современниковъ, даже низшаго калибра, чѣмъ онъ, не раздѣляли на этотъ счетъ его заблужденій и смотрѣли на природу не съ имянпнной точки зрѣнія. Что и здѣсь мысль Вольтера соскакивала съ рельсовъ, по крайней мѣрѣ, отчасти, вслѣдствіе столкновенія еъ изгибами его нравственнаго характера —въ этомъ для насъ нѣтъ никакого сомнѣнія, хотя доказать это трудно. Трудно въ особенности потому, что пріемы психологической критики еще совершенно не выработаны, хотя въ будущемъ ей несомнѣнно предстоитъ важная роль. И даже на самыя основанія психологической критики, на зависимость умственной дѣятельности отъ нравственнаго характера, сушествуютъ вообще воззрѣнія очень слабыя и сбивчивыя. Такъ, напримѣръ, Милль признаетъ, что «склонность заставляетъ пугаться досадливаго труда строгаго наведенія, когда родилось опасеніе, что результата будетъ непріятенъ, а въ предпринятомъ изслѣдованіи заставляетъ исправлять не надлежащимъ образомъ то, что въ нѣкоторой степени произвольно, именно, вниманіе, удѣляя большую долю его доказательству, которое, повидимому, благопріятно желаемому заключенію, и меньшую долю —доказательству, которое, повидимому, неблагопріятно. Склонность дѣйствуетъ также, заставляя человѣка ревностно искать доводовъ иди мнимыхъ доводовъ въ подтвѳржденіе мнѣній, сообразныхъ его выгодамъ или чувствамъ, и противиться неблагопріятнымъ». Тѣмъ не менѣе Милль считаетъ возможнымъ поставить умственную дисциплину въ совершенную независимость отъ дисциплины чувствъ и склонностей. Онъ находитъ, что <кто остерегался всякаго рода неосновательныхъ доказательствъ, которыя могутъ быть приняты за убѣдительныя, тотъ не подвергается опасности быть вовлеченнымъ въ ошибку и самою сильною склонностью» (Логика, II, 291). Съ другой стороны, мы видимъ часто слишкомъ поспѣшныя заключенія отъ отдѣльныхъ психологическихъ фактовъ изъ жизни того или другого писателя или мыслителя къ характеру его умственной дѣятельности. Этого рода заключенія отличаются обыкновенно крайнею топорностью. Такъ Куно-Фишеръ, напримѣръ, усматриваетъ прямую, непосредственную связь между взяточничествомъ и предательствомъ Вэкона, съ одной стороны, и его философіей —съ другой, и уверждаетъ почти, что еслибы знаменитый лордъ не быдъ езяточникомъ , то не сдѣлалъ бы для индуктивнаго метода того, что сдѣлалъ. Мы держимся того утѣшительнаго мнѣнія, что нравственное уродство можетъ только парализировать дѣятедьность мысли и никогда не вяжется, какъ причина со сдѣдствіемъ, съ умственною мощью. Мы держимся этого мнѣнія не потому, что оно утѣшитедьно, а на основаніи вышеприведенныхъ соображеній о границахъ человѣка. Мы не касались и не будемъ касаться такихъ крупныхъ грѣховъ Вольтера, какъ его ненасытная алчность или знаменитая исторія съ евреемъ Гиршемъ, потому что не въ нихъ совсѣмъ дѣло. Подобные случаи , могутъ, правда, служить некоторыми указаніями, но важны не они, а общій тонъ нравственнаго характера, степень альтруизма, туизма, симпатіи —дѣдо не въ названіи —сдовомъ, степень легкости, съ какою человѣкъ можетъ слить свое я съ ты, и обширность круга возможнаго для него сочувствія. Только эта, такъ сказать, подставка нравственнаго характера и можетъ оказать положительное или отрицательное бліяніѳ на направленіе, принимаемое мыслью. Только за этимъ вліяніемъ у Вольтера мы и сдѣдимъ. Мы отнюдь не имѣемъ въ виду разсказывать его жизнь и представить полную оцѣнку е го дѣятельности. Претензіи наши не идутъ дальше желанія дать руководящую нить читателямъ повѣстей и романовъ, переведенныхъ г. Дмитріевымъ, противорѣчивость которыхъ какъ между собою, такъ и съ ходячими мнѣніями о Водьтерѣ можетъ произвести путаницу. Затѣмъ, явилась необходимость опредѣлить пункты столкновенія нравственныхъ элементовъ Вольтера съ его логикою. Дидро сравнивалъ скептицизмъ съ Вуридановымъ осломъ, который голодаетъ, потому что не рѣшается выбрать между положенными передъ нимъ связками сѣна. Скептицизмъ Вольтера совершенно иного сорта. Онъ, напротивъ, то признаетъ безсмертіе души, то отрицаетъ его, то признаетъ существованіе зла на землѣ, то не признаетъ и т. д. И всѣ эти колебанія, оче-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4