713 СЛУЧАЙНЫЯ ЗАМѢТЕИ Я ПИСЬМА О РАЗНЫХЪ РАЗНОСТЯХЪ. 714 молодого чѳловѣка, что для философа нѣтъ ни добра, ни зла, а есть только комбжнація необщщмыхъ явлѳній. Далѣѳ, побѣдивъ Шарлотту, Грелу нанесъ бы ударъ гордости ненавистяаго ему графа Андре, а вмѣстѣ , съ тѣмъ, добиваясь этой любви, онъ поиолнилъ бы односторонность свое! исключительно умственной жизни и ноконталъ бы оъ проистекающею отсюда раздвоенностью, отсутствію которой въ графѣ Андрѳ онъ такъ завндовалъ. По всѣмъ этимъ побуждѳніямъ, а частью и вслѣдствіѳ искренняго увлѳчѳнія Шарлоттой, Грелу принялся за свой «опытъ», то есть за дѣло систематичѳскаго соблазна. Исторію этото опыта онъ разсказываетъ очень подробно, шагъ за шагомъ, съ полною откровенностью записывая какъ тѣ подлости, къ которымъ онъ ■ считалъ нужнымъ прибегать для достиженія своей цѣли, такъ и тѣ взрывы совѣсти и настоящаго увлеченія, съ каторыми онъ не могъ справиться даже при помощи философіи Сикста. Любопытно, что даже въ практикѣ любовнаго соблазна Грелу оказывается ученикомъ Сикста. Мы, впрочѳмъ, уже упоминали, что въ одномъ изъ сочиненій Сикста- есть трактатъ о любви, «смѣлый до забавности подъ перомъ человѣка цѣломудреннаго, если нѳ дѣвственника». Исповѣдь Грелу оканчивается слѣдующимъ обращеніемъ: «Пишите мнѣ, дорогой учитель, направьте меня. Поддержите меня въ томъ ученіи, которое я всетаки исповѣдую и въ силу котораго все необходимо, даже самые отвратительные наши поступки, даже это холодное иредпріятіе соблазнить дѣвушку. Скажите мнѣ, что я не чудовище, что вообще нѣтъ чудовищъ, что если я выйду изъ своего теперешняго положѳнія цѣлъ, вы не откажете мнѣ въ своемъ руководительствѣ и дружбѣ. Еслибы вы были врачемъ и къ вамъ пришѳлъ бы раненый, вы перевязали бы его рану. Вы тоже врачъ, великій врачъ душъ, а раны моей души глубоки. Умоляю васъ: хоть одно утѣшительноѳ слово, одно, единственное слово, и я буду вѣчно благословлять васъ!» Но Сикстъ, какъ мы видѣли, не знаетъ этого утѣшительнаго слова; онъ самъ въ немъ нуждается и находитъ его въ такой области, которая лежитъ за тридевять земель отъ его философіи и состоитъ съ ней въ открыто враждебномъ противорѣчіи. Достойно однако примѣчанія, что это чужое слово еще надавно было совсѣмъ нечужимъ, по Крайней мѣрѣ Роберу Грелу, если не Адріану Сиксту. Роберъ усвоидъ себѣ въ ранней молодости отъ матери и отъ аббата Мартеля все то рѳлигіозное міросозерцаніе, обломокъ котораго, въ видѣ молитвы, всплылъ въ памяти Сикста въ окончательно трудную минуту. Но эта соломенка, за которую хватается утопающій послѣ крушенія своей философіи Сикстъ, не спасла въ свое время Робера Грелу. Мы видѣлн, что, весь охваченный рѳлигіей матери и аббата Мартеля, Роберъ ухитрялся даже изъ таинства по каянія сдѣдать предлогъ для нѣкотораго ум ственнаго сладострастія; онъ анализировалъ свои грѣхи съ тѣмъ же спеціадьнымъ, своеобразнымъ наслажденіемъ, съ какимъ впослѣдствіи производилъ «психологическіе опыты». Такимъ образомъ можно думать, что къ какому-бы ученію Грелу ни прилѣпился, онъ остался-бы всетаки тѣмъ-же раздвоѳннымъ существомъ, у котораго болѣзненно преувеличенная жажда анализа парализуетъ энѳргію и если даетъ ей какой-нибудь исходъ, то непремѣнно уродливый. И въ самомъ дѣлѣ, болѣзненный складъ души обнаружился въ Роберѣ Грелу съ тѣхъ поръ, какъ онъ себя помнитъ, то есть задолго до знакомства съ ученіемъ Сикста; мало того: онъ унаслѣдованъ ииъ отъ отца и дѣда. Правда, ученіе Сикста оказалось очень подходящимъ для этой нездоровой души, но и безъ него душа эта, очевидно, не могла-бы вынести бремя жизни и такъ или иначе по гибла бы. Это обстоятельство еще болѣе усидиваетъ пессимистическій тонъ романа. Бурже выбралъ для разсказа исторію частнаго, случайнаго явленія, притомъ весьма мало зависимаго отъ какихъ-бы то ни было тѳоретическихъ ученій, а коренящагося просто въ физіологическихъ условіяхъ организма героя. Но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ желалъ сдѣлать общій выводъ, дать общее поученіе. При этомъ теоріи Сикста, противъ которыхъ направленъ весь замыселъ романа, не только не колеблются, но, напротивъ того —получаютъ даже косвенное подтвержденіе: <детерминизмъ», неизбѣжность несчастій Грелу вытекаетъ изъ физіологическихъ условій наслѣдствѳнности и индивидуальной организаціи съ такою ясностью, что Сиксту трудно было-бы найти болѣе выразительный примѣръ. По ученію Сикста, все существующее и совершающееся фатально необходимо, и жизнь Робера Грелу сложилась дѣйствительно фатально; онъ уже въ утробѣ матери былъ обреченъ на рядъ тѣхъ или другихъ несчастій я уродливыхъ дѣйствій. А такъ какъ Бурже желаетъ обобщить этотъ частный случай, то получеѳтся общій мрачный эффектъ, какъ будто не лично Грелу, а чуть не вся Франція иди по крайней мѣрѣ цѣлое поколѣніе французовъ обречено на погибель. Есть однако, кажется, для Бурже на этомъ мрачномъ небѣ двѣ звѣздочки —одна въ области теоріи, другая въ сферѣ практической жизни. Увы, это звѣздочки маленькія, мер-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4