709 СЛУЧАЙНЫЯ ЗАМѢТКИ И ПИСЬМА О РАЗНЫХЪ РАЗНОСТЯХЪ. 710 Еслибы это" было такъ и только такъ, ѳслибы романъ Бурже только воспроизводилъ мрачную дѣйствитѳльность современной духовной смуты, то противъ его конструкціи ничего нельзя было- бы возразить. Но это не такъ. Романъ ищетъ виноватаго и находить его, и казнитъ, —снраведливо-ли, это мы увидимъ. Романъ ищетъ, кромѣ того, выхода изъ смуты и не находить его, ибо финалъ романа никоимъ образомъ нельзя считать выходомъ. Бурже видитъ въ теоріяхъ Сикста какой-то изъянъ, лучше сказать, чувствуетъ его, но возразить противъ ѳтихъ теорій ничего не можетъ: онѣ съ его точки зрѣнія чудовищны, но истинны. Куда-же податься? Отвергнуть-ли истину, потому что она чудовищна, или обнять чудовище, потому что оно истина? Это все то же противорѣчіе нравственнаго чувства и науки, которое Бурже еще въ «Оиытахъ современной психологіи» призналъ «по всей вѣроятности» (ѵгаіззешЫаЫетепІ) неразрѣшимымъ.Отсюда глубокопессимистическій тонъ романа, рѣзко противорѣчащій съ предисловіемъ, написаннымъ въ видѣ горячаго воззванія «къ молодому человѣку». Въ этомъ предисловіи Бурже зоветъ французскую молодежь къ идеалу, совѣтуетъ ей воспитывать въ себѣ силу любви и силу воли, безъ которыхъ, —говорить онъ, — все гниль и агонія. Но откуда-же взять и какъ приложить эти двѣ великія силы, если Сикстъ теоретически правъ? А вѣдь теоретически онъ остается правыиъ и разбитъ только въ жизни, когда, по волѣ автора, поклоняется всему, что сжигалъ. Такимъ образомъ смута остается смутой, и той молодежи, которой Бурже хочѳтъ внѣдрить силу любви и силу воли —не на что опереться... ІУ. Чтобы видѣть, какъ, по мнѣнію Бурже, абстрактный теорій Адріана Сикста отражаются въ практической жизни, мы должны довольно подробно ознакомиться съ исповѣдью Робера Грелу, занимающею почти треть романа. Понятно, что мы выберемъ лишь самое необходимое. «Между вами, пишѳтъ Грелу Сиксту,— знаменитымъ ученымъ и мною, вашимъ ученикомъ, обвиняемымъ въ нодлѣйшемъ преступденіп, существуетътѣсная и неразрывная связь, которой люди не поймутъ, которой вы и сами не знаете. Я такъ страстно, такъ полно жилъ вашею мыслью въ самую рѣшительную эпоху моей жизни! Теперь, среди мучительной умственной агоніи, мнѣ не къ кому, кромѣ васъ, обратиться за помощью. Поймите меня, уважаемый учитель, не подумайте, что источникъ моихъ страшныхъ мученій лежитъ во внѣшнихъ условіяхъ моего положенія. Я въ тюрьмѣ, но я не былъ бы достоинъ имени философа, еслибы давно уже не научился видѣть во внѣшнемъ мірѣ только безразличную и фатальную смѣну явленій и признавать свою мысль единственною реальностью, съ которою надо считаться». Хотя Грелу и не убивалъ Шарлотты, въ чемъ его обвиняютъ, но прикосновененъ всетаки къ ея смерти, и его мучатъ угрызенія совѣсти, тогда какъ, говоритъ онъ, «исповѣдуеиое мною ученіе, то, что я считаю истиной, самыя существенный мои убѣжденія — заставляютъ меня смотрѣть на угрызенія совѣсти, какъ на нелѣпѣйшую изъ человѣческихъ иллюзій. Эти убѣжденія бѳзсильны возвратить мнѣ былой покой увѣренности: я сердцемъ сомнѣваюсь въ томъ, что мой разумъ признаетъ истиной. Не думаю, чтобы возможна была болѣе лютая казнь для чѳловѣка, съ молоду отдавшагося наслажденію мысли >. Высказаться и получить отъ знаменитаго учителя откликъ, быть можетъ, разрѣшеніе всѣхъ сомнѣній, —такова цѣль исновѣди. Это собственно цѣлая автобіографія. Съ тѣхъ поръ, какъ Грелу себя помнитъ, онъ знаетъ за собой одну рѣдкую черту — возможность и потребность раздвоенія личности. Въ немъ всегда жили два человѣка: одинъ собственно жилъ, а другой съ любопытствомъ наблюдалъ перваго. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ всегда питалъ инстинктивное отвращеніе къ какому бы то ни было самому ничтожному активному шагу. Напримѣръ при одной мысли, что надо идти въ гости, у него уже билось сердце; самыя легкія физическія упражненія были для него непереносны; открытая борьба въ защиту даже самыхъ дорогихъ своихъ убѣжденій и по-сейчасъ представляется ему чѣмъ-то почти невозможнымъ. «Этотъ страхъ передъ дѣйствіемъ, — говоритъ Грелу, —-объясняется излишествомъ мозговой работы, которое уединяетъ человѣка среди окружающихъ его реальностей, и, по непривычкѣ къ общенію съ ними, онъ ихъ трудно переносить». Черту эту Грелу, по его словамъ, унаслѣдовалъ отъ отца, человѣка физически слабаго, но обладавшаго недюжинною умственною силой и преданнаго умственнымъ занятіямъ. Грелу отмѣчаетъ въ себѣ еще необыкновенную необузданность желаній. Вообще, говоритъ онъ, «абстрактный натуры менѣе другихъ способны противостоять страсти, если ужъ она въ нихъ пробудилась, можетъ быть потому, что обыденная связь между мыслью и дѣйствіемъ въ нихъ разрушена. Я видалъ, какъ мой отедъ, обыкновенно терпѣливый и кроткій, предавался безумному гнѣву, доходившему почти ло потери сознанія. Въ этомъ отношеніи я также настоящій его сынъ, ачерезънего — потомокъ дѣда, плохо уравновѣшеннаго, 23*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4