691 СОЧИШШІЯ Н. К. МЖХАЙЛОВСКАГО. 692 что Поль Астье ее читалъ Дарвина, то можно "олову прозакладывать, что ЛортЕ пъ не имѣетъ іі^і малѣйшаго понятія о Берклѳѣ; онъ гдѣто урвалъ даже не мысль, а фразу, перевралъ ее и своимъ умомъ дошел, до распутнаго вывода, котораго Берклей никогда не дѣлѵъ, и который изъ его системы отнюдь не вытекаетъ. Если Додэ именно это хотѣлъ сказать своимъ соиоставленіемъ ЛортигъБерклей, то выборъ Берклея съ одной стороны, пожалуй и удачный,—потому что большей наглости Лортигу приписать уже и нельзя, —неудаченъ съ другой стороны. Когда Астье ссылается для оправданія своихъ низостей на Дарвина, это понятно, то- есть понятны побужденія Астье. Дарвинъ есть въ нѣкоторочъ смыслѣ послѣднее слово науки, отразившееся на самыхъ разнообразныхъ отрасляхъ знанія, с; ово авторитетное и вмѣстѣ модное. Ссылаться на него не только лестно, а можетъ быть и выгодно, потому что —та§і8і;ег сИхШ А что такое Берклей? Забытый метафизикъ прошлаго столѣтія, именемъ котораго никому рта не й -жмешь. Въ своемъ родѣ не менѣе странно соііистановленіе Лебье съ Раскольниковымъ, хотя Додэ находитъ аналогію не только между ними, какъ личностями, но и между лекціей Лебье о борьбѣ за существованіе и статьей Рас ;ольникова о ііреступленіи. Начать съ того, ѵі.0 Лебье прочиталъ свою лекцію послѣ уоійства, а Раскольниковъ написалъ свою статью до убійства, только еще подумывая его чисто теоретически. Это, поводимому, мелшя, а въ сущности чрезвы- .^^во важная и характерная разница. Раскольниковъ —настоящій теоретикъ, мыслитель, дошедшій до несчастной мысли объ убійствѣ старухи въ і нижномъ уединеніи, мечтающій о благѣ человѣчества, а отнюдь не о собственныхъ какиіь-нибудь наслажденіяхъ. Передъ Достоевскимъ рисовался,—да такимъ онъ и вышелъ, —образъ человѣка съ благороднымъ характеромъ, но теоретически заблуждающагося. Въ этомъ-то столкновеніи благородной души съ теоретическимъ заблужденіемъ и заключается весь интересъ сложной и глубокой фигуры Раскольникова, тогда какъ Астье просто негодяй, никогда о людяхъ не думающій и, конечно, незнакомый съ тѣми мучительными безсонными ночами и можетъ быть еще болѣе мучительными тревожными днями, которые проводилъ Раскольниковъ и до убіі'ства, и послѣ него. Живой первообразъ Поля Астье—Лебье могъ прочитать лекцію о борьбѣ за существованіе послѣ убійства. Раскольниковъ-же, наоборотъ, могъ написать свою статью о преступленіи только до совершенія убійства, а посдѣ него онъ лишь угрызается сомнѣніями и совѣстью вплоть до признанія. Въ связи съ этимъ нельзя принять и другую параллель Додэ—между Полемъ Астье ж Гамлетомъ. Строго говоря, онъ, пожалуй,, такой параллели не проводитъ, но всетаки называетъ всю группу людей, къ которой принадлежитъ Астье, «породой колеблющихся и вопрошающихъ Гамтетовъ». Можетъ бытьпо сравненію съ Лортигомъ, который еще только развертывается, Астье и окажется колеблющимся, вопрошающи», «мало рѣшителыыиъ на зло, какъ и на добро». Но нѣсколькихъ минутъ раздумья передъ отравленіемъ жены, при нальшости цѣлаго ряда беззастѣнчивыхъ подлостей, немножко мало, для сравненія съ благороднымъ и дѣйствительно колеблющимся датскимъ принцемъ. Пріостановившись передъ покушеніемъ на прямое убійство же^ы, Астье продолжаетъ однако идти къ своей прежней цѣли своими прежними средствами, и Додэ самъ говорить,, что въ другой разъ его герой, уже не колеблясь, подалъ бы стаканъ съ отравой. Астье ясенъ, простъ, не обурсваемъ никакими сомнѣніями. Столь-же просты, ясны и несомнѣнны отношенія къ нему автора.. Додэ прямо ненавидитъ своего героя и откровенно заявляетъ это въ предисловіи. Онъ говоритъ; «Нѣкоіэрые хотѣль бы, чтобы я окончилъ драму торжествомъ Поля Астье. Нѣтъ, я иначе смотрю на вещи. Я безусловно вѣрю, что все оплачивается; я всегда видѣлъ, что люди рано или поздно получалр воздаяніе за дѣла своп, добрыя или злыя, и не въ будущей жизни которой я не знаю,, а здѣсь на землѣ. Долженъ признался, 'что моя ненависть къ злымъ такъ велика, что я вложилъ. можетъ быть, излишнюю утонченность въ казнь моего Поля Астье. Я нястигъ его въ минуту полнаго счастья, такого счастья, что онъ можетъ быть сталъ-бы почти добрымъ». Дѣйствительно, заключительная сцена драмы изысканна до художественнаго неприличія. За кулисами происходить аукціонная продажа имущества бывшей жены Поля Астье, а на сценѣ онъ милуется со своей новой невѣстой; онъ счастливъ, всеидетъ именно такъ, какъ ему нужно. Но какъ разъ въ тотъ моментъ, когда за кулисами слышится возгласъ аукціониста: <пуисужденъ!» (дѣло идетъ о какомъ-то экинажѣ), раздается вы. х'р^ть Вальяна, отца соблазненной Полемъ Астье дѣвушки, Астье падаетъ, и Вальянъ, указывая рукой на небо, повторяетъ слово аукціониста: <да, присужденъ!» Очень достойно вниманія, что Додэ и самъ понимаетъ «излишнюю утонченность» казни Поля Астье, но измѣнять ничего всг .аки не хочетъ. Пусть лучше останется нѣкоторый изъянъ въ художественной правдѣ, ко-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4