тк 11 г I' 3 'І | ? | К і И: г щ ІІІІІІІ ■11 ■ѵИ Ш і::І і ш ІІІІІ І^! ІІІ щЩ II •і 1Р| | ІІ Йр||| І ІРІ' 1 I І і!І I ІІі Н |Г: і т II ІІІ ' I } 1 ІІі: 1 I ІІІ і 1 1| |і|||| і і 1 11 іг і) Іі| Г' 683 сочиненія н. к. михаиловсеаго. 681 ства невольно колеблется, когда вы читаете подробнѣйшее описаніѳтѣхъ надругательствъ, которымъ графъ подвергается со стороны Нана, и это колебаніе тѣмъ болѣе тягостно, что Мюффа и въ эти минуты остается все тѣмъ-зке скотомъ. Въ «Роі Ъоиі11е> негодяйство Октава Мюре рѣшительно тонетъ въ блескѣ его успѣховъ, расписанныхъ самыми яркими и соблазнительными красками; опять-таки отнюдь не потому, чтобы авторъ имѣлъ намѣреніе поэтизировать негодяйство, —онъ честный человѣкъ, —а просто потому, что успѣхъ Октава веселый, гладкій, и равнодушное зеркало разсказа отражаетъ всѣ подробности этой веселости и гладкости. И говорить авторъ: я зіпѳ іга еі; вілкііо предъявляю «детерминизмъ» явденій; если при этомъ нравственное чувство читателя попадаетъ въ нѣкоторый лабиринтъ, изъ котораго не знаетъ какъ выбраться, такъ вѣдь я и не брался руководить нравственнымъ чувствомъ читателя. Огромный успѣхъ романовъ Зола, самоувѣренный, вродѣ какъ диктаторскій тонъ его теоретическихъ статей, масса вызванныхъ имъ подражателей, —все это свидѣтельствуетъ, что натурализмъ пришелся по плечу современному французскому обществу съ его <безъидейною сытостью» (выраженіе Щедрина). Хожденіе вокругъ обнаженнаго торса доставляетъ пикантное развлеченіе, а если есть возможность сказать, что я, дескать, голой правды ищу, когда смотрю на голую женщину, такъ чего-же лучше? Нарушевное войной и коммуной благоденствіе и благочиніе возстановлено, власти бдятъ, преступленія, нарушающая общественную безопасность и спокойствіе, получаютъ должное возмездіе; остается только созерцать ходъ вещей въ его причинной послѣдоватрльности , а если это можно сдѣлать подъ флагомъ < по лежите льнаго, научнаго метода», такъ опять-таки чего-же лучше? Этихъ сытыхъ, спокойныхъ, самодовольныхъ людей но тяготиіъ непристроенность нравственнаго чувства. Но кромѣ сытыхъ есть еще пресыщенные, чья изношенная душа, если и способна ощущать боль внутренней разодранности, то находить въ ней особаго рода тонкое сладострастіе, смакуетъ его. Образчпкъ этого смакованія, не совсѣмъ впрочемъ искренняго, мы въ свое время увидпмъ на русской почвѣ въ книжкѣ г. Минскаго. Но г. Минсьій придумалъ такую занимательную штуку, какъ «мэоны», и при помощи чего-то непостижимаго и несуществующаго полагаетъ выбраться на берегъ. На несуществующемъ едва-ли можно далеко уѣхать, и французы, невидимому, желаютъ выбраться, не дожидаясь «мэоновъ». Французскіе натуралисты отнюдь не исчадія сатаны, не злорадные демоны, —они просто равнодушные люди, частью воспитанные равнодушной общественной средой, частью сами ее воспитывающіе такимъ могущественнымъ средствомъ, какъ романъ. Поразительный индифферентизмъ Зола сквозитъ и въ вышеприведенномъ его разговорѣ съ американскимъ журналистомъ. Онъ имѣетъ сказать нѣчто новое и, конечно, благотворное, хоть въ смыслѣ истины, но откладываетъ это дѣло. на нѣсколько лѣтъ. въ теченіе которыхъ будетъ заниматься дѣломъ, въ которое уже не вѣритъ, ибо теперь уже заявляетъ намѣреніѳотрѣшиться отъ своего направленія. Это истинно поразительно. Однако въ романахъ самого Зола часто, помимо его воли, прорывается среди равнодушнаго констатированія зла протеста противъ этого зла. И,, конечно, никто не осмѣлится сказать, чтовся Франція была когда-нибудь погружена въ полное равнодушіе. Но безпримѣрныя несчастія, одно за другимъ обрущивпііясяна эту страну, начиная съ кровавой декабрьской ночи 1851 г., наконецъ придавили ее. Ея лучшіе, наиболѣе энергическіе люди цѣлыми горстями выбрасывались за бортъ, то наполеоновскимъ режимомъ, то войной^ то внутренними кровавыми расправами.. Остальныхъ несчастія ошеломляли до растерянности и безучастія. Цѣль и смыслъ жизни затерялись въ 'этомъ калейдоскопѣ разгтюмовъ. На что надѣяться? во что вѣрить? чего желать? къ чему стремиться? Все раь бито, раздавлено... «О, поле, поде, кто тебя усѣялъ мертвыми костями?!» Ужасное положеніе, при которомъ самая «сытость» (а вѣдь не всѣ- же французы и сытыі, такъ поразившая иностранцевъ и при уплатѣ военной контрибуціи, и потоыъ теперь, на всемірной выставкѣ, не только не помогаетъ. дѣлу, а еще удручаетъ его: сытые безучастносозерцаютъ, пресыщенные сладострастно смакуютъ. Отдохнула- ли Франція или что другое, нои этому комфортабельному безучастію, ш этому утонченному разврату мысли и чувстка наступаетъ, кажется, конецъ, по крайней мѣрѣ въ области литературы. Въ числѣ симптомовъ этого возрожденія жизни мнѣ кажутся достойными вниманія и указаніеЗола на реакцію противъ натурализма, и два почти единовременно появившіяся и имѣвшія огромный уопѣхъ произведенія: Бурже — «1-е йівеіріе» и Додэ —«Ьаіийероигіаѵіе».. Эти произведенія —очень различны не толькопо формѣ (романъ и драма), но и во многихъ другихъ отношеніяхъ. Драма Додэ несравненно проще по замыслу, яснѣе по тенденціи и въ художественномъ отношеніи непредставляетъ чего-нибудь рѣзко выдающагося, тогда какъ романъ Бурже, будучи круп^
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4