679 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 680 произведеніи Зола. —«Ъа Ъёіе Ьишаіпѳ», еще не оконченномъ въ ту минуту, когда я пишу это. Повидимому, въ этомъ романѣ найдутъ себѣ мѣсто разныя «звѣрства», но центральнымъ окажется то крайнее извращеніе полового инстинкта, которое выражается непреодолимымъ желаніемъ убить или изувѣчить жертву сладострастія. Это—хорошо извѣстное явленіе, и въ любомъ учебникѣ психіатріи Зола можетъ найти подходящіе длянего матеріалы.Дѣлая его предметомъ художѳственнаго воспроизведенія въ обстановкѣ собственныхъ житейскихъ наблюденій, Зола несомнѣнно рисуетъ или хочетъ рисовать жизнь, какъ она есть. Но, во-первыхъ, «жизнь» сведена здѣсь къ тому «сильно дѣйотвующему торсу, не прикрытому даже фиговымъ листомъ», о которомъ говоритъ покойный Щедринъ, а во-вторыхъ, во славу < детерминизма явленііЬ, сюжетъ выбранъ завѣдомо психіатрическій и тѣмъ самымъ изъятьтмъ изъ области нравственнаго суда и отвѣтственности. О человѣкѣ, одолѣваемомъ этою страшною формою душевной болѣзни, только и можно сказать; вотъ больной человѣкъ, достойный даже сожалѣнія, не смотря на вое свое звѣрство. Онъ не виноватъ, какъ не виноватъ курносый въ томъ, что онъ курносъ, а горбоносый въ томъ, что онъ горбоносъ. Но вѣдь онъ подло заманилъ свою жертву въ уединенною мѣсто (не знаю, такъди у Зола, но это все равно), онъ безсовѣстно надругался надъ ней, онъ гнусно любовался ея страданіями!.. Подло, безсовѣстно, гнусно!.. Но какой-же смыслъ имѣютъ эти слова осужденія, когда мы признали эту Ше Ьитаіне суду не подлежащею? А кровь и страданія жертвы всетаки вопіютъ о себѣ, и, какъ-бы точно и тонко ни была воспроизведена вся драма, читатель непрѳмѣнно останется неудовлетвореннымъ. Останется въ нѳмъ что-то колебательное и трудное, какой-то вопросительный знакъ. Что-то нужно рѣшить, на что-то нужно самому себѣ отвѣтить, а между тѣмъ не только отвѣта нѣтъ, но и самый вопросъ нѳясенъ. Состояніе это было-бы просто даже мучительно, еслибы романиста не отвлекъ вниманія читателя въ сторону кровавыхъ подробностей фабулы и не вызвалъ ими своего рода наркоза. Конечно, ни Зола, ни какой другой романиста, который возьмется за воспроизведете сюжета вродѣ осложненія полового чувства маніей убійства, не виноваты въ томъ, что такіе факты есть: они фотографируютъ дѣйствительность, въ которой ничего не властны измѣнить. Это такъ, но они властны направить свой фотографическій аппарата на тотъ или другой предмета, и за выборъ этотъ, конечно, отвѣтственны. Понятно, что одна ласточка весны не дѣлаетъ, и одинъ романъ вродѣ «Ъа ЪёіеЬішаіпе» не даетъ повода для обобшеній. Но онъ не одинъ. Не всегда «натуралисты > берутъ психіатрическіе сюжеты, но такъ или иначе, этимъ или другимъ путемъ, они обходятъ пункта нравственнаго суда и отвѣтствениости. Щеголяя отдѣлкою подробностей, они топятъ въ ихъ «детерминизмѣ», т. е. въ ихъ неизбѣжной послѣдовательности, всякіі протестъ противъ зла. Факта этотъ объясняется, я полагаю, просто нравственно-политическимъ индифферентизмомъ, а Зола своими неудачными теоретическими упражненіями пытался оправдать его и возвести въ принципъ. Теперь Зола обѣщаетъ отрѣшиться ота этого «крайняго направленія>, которое очевидно стало, наконецъ, претить французскому обществу. Не смотря на комизмъ своихъ экскурсій въ область ученыхъ словъ, Зола —человѣкъ большого здраваго смысла и хорошо понялъ не только фактъ неудовлетворенности читателей диазі-научнымъ методомъ, но и причину этой неудовлетворенности. «Человѣкъ неудержимо стремится къ счастію, —говоритъ онъ, —а мы не дали ему утѣшенія; онъ благодаренъ намъ за правду,, но еще не удовлетворенъ». Предоставить человѣку счастіе —не дѣло романнстовъ, ноесли разумѣть подъ счастіемъ удовлетвореніе потребностей, то и романисты могутъ внести сюда свою лепту, въ предѣлахъ своей дѣятельности. «Натуралисты» удовлетворяли илистремились удовлетворять потребности нознанія предъявленіемъ подлинной правды жизни, какъ она есть. Въ общемъ картина получилась нехорошая, до такой степени нехорошая, что вотъ, по словамъ Зола, понадобилось утѣшеніе, которое, когда выяснится, въ чемъ оно можетъ или должна состоять, дастъ «новую формулу» романа. Утѣшеніе не можетъ, конечно, состоять въ. извращеніи или сокрытіи правды; эта фальсификація, бывшая когда-то въ болыпомъ ходу, есть пройденная ступень, и къ ней нѣтъ возврата. Натуралисты имѣютъ право съ полнѣйшимъ презрѣніемъ отвергнуть требованіе подобнаго утѣшенія. Болѣе вниманія заслуживало бы требованіе такихъ картинъ, въ которыхъ, какъ и въ самой жизни, было бы ужъ не сплошное зло и звѣрство, а икое-что ота добра. Но допустимъ, что зло такъ огромно, звучитъ такъ сильно, что заглушаетъ всѣ другія, добрыя струны жизни, а потому воспроизведеніе этихъ добрыхъ звуковъ или ничего не измѣнитъ въ общей неутѣшительной картинѣ, или отведать глаза отъ ея подлиннаго общаго смысла и слѣдовательно извратитъ его. Читатель съумѣетъ. оцѣнить это обстоятельство и съ благодарностью примета изображеніе даже вящагсь
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4