г- РіІ ! И ' жй ; 1 і | ||Иі 675 СОЧИНЕНІЯ И. К МИХАИЛОВСКАГО. 676 II II I I м ! I ''I1 н I I ііііИ ■ іп II 11^ 1 !Іі| 'і :| 1|1| "I і{; ІІ 9'! ІІѴІІі > Я ШІпі ■ ріИііі ІіІ і яі і Іі ! 1 т вмѣстѣ, составляетъ необходимое условіѳ единовременной кристадлизаціи такихъ двухъ, невидимому , ярко нротивоположныхъ типовъ, какъ вольница и подвижники. Въ граждански и политически свободномъ строѣ общества характеръ дѣятельности вольницы рѣзко измѣыяется, а подвджники и совсѣмъ отпадают^. Ограничиваясь развитіемъ этихъ положеній, задатки которыхъ у него есть у самого, г. Мордовцевъ сдѣлалъ бы для выясненія «генезиса иисторичѳскаго значенія Бищенства> гораздо больше, чѣмъ, странными экскурсіямж къ іезуитамъ и Эдгару По, къ Льюису и Гарибальди. УІ. Одрамѣ Додэ, о романѣ Бурже и о томъ, кто виноватть. I. Въ «Русскихъ Вѣдомостяхъ» было недавно приведено содержаніе бесѣды сотрудника одного американскаго журнала съ Эмилемъ Зола. Французскій романистъ говорилъ, по обыкновенію, о торжествѣ «натурализма» и о проискахъ его враговъ. Между прочимъ, враги эти, «видя все болѣе и болѣе возростающій успѣхъ произведеній новой школы, задумали переводить и популяризировать романы Джорджа Элліота съ цѣлью вызвать реакцію въ пользу идеалистическаго направленія. Но реализмъ этой писательницы, произведенія которой проникнуты мрачной и скучной философіей, не пришелся по вкусу французской публикѣ». Обратились къ русскимъ писателямъ, и эта попытка имѣла нѣкоторый успѣхъ. «Благодаря ей,—сказадъ Зола, —намъ сдѣлалнсь доступны два—три дѣйствительно замѣчательныхъ произведенія». Причина этого сравнительно большого успѣха кроется въ томъ, что «русскіе взяли отъ насъ нѣкоторыя идеи и, прекрасно усвоивъ и переработавъ ихъ въ славянскомъ духѣ, представили намъ въ своихъ произведеніяхъ». Изъ этого не слѣдуетъ, однако, чтобы русская литература оказала дѣёствительное вліяніе на французскую. «Только объ одномъ Вурже можно сказатъ, что его таланть испыталъ на себѣ ея вліяніе, да и это еще можетъ быть подвержено сомнѣнію». Во всякомъ случаѣ французская литература переживаетъ нынѣ кризисъ, который Зола характеризовалъ такъ; «Послѣ того удара, который нанесъ господствовавшему направленію натурализмъ, стала чувствоваться потребность нѣкоторойреакціи. Человѣкъ неудержимо стремится къ счастью, оно —посто янный предмета его желаній. При помощи положительнаго, научнаго метода мы заставили его увидѣть зло воочію, посмотрѣть на жизнь, какова она есть на самомъ дѣлѣ. Но мы не дали ему утѣшенія. Онъ благодаренъ намъ за то, что мы сдѣлали въ интересахъ раскрытія правды, но онъ даетъ намъ понять, что онъ еще не удовлетворенъ. Такъ надо думать. Но что можетъ въ кондѣконцовъ дать это удовлетвореніе? До сихъ поръ это вопросъ открытый. Символистическая шкода дѣлаетъ усилія въ этомъ нанравленіи, но она еще не дала намъ ни одного замѣчательнаго произведенія. Талантъ Мопассана развился, развился и талантъ Вурже. Но ихъ произведенія, при всей оригинальности и несомнѣнныхъ достоинствахъ, не дали новой формулы. Мы остаемся въ періодѣ ожиданія и неудовлетворенности»... Далѣе Зола распространился о своихъ собственныхъ планахъ. Еще нѣсколько лѣтъ займетъ у него завершеніе серіи Ругонъ-Маккаровъ, а затѣмъ онъ будетъ частью писать романы, но «отрѣшившись отъ того крайняго направленія, которому слѣдовалъ до сихъ поръ», а частью займется критикой. Онъ сказалъ американскому журналисту: «У меня найдется сказать нѣчто новое. Я отмѣчу нѣкоторыя новыя тѳченія въ литературѣ послѣдняго времени и дамъ имъ философскую оцѣнку». Крупный беллетристическій талантъ Эмиля Зола, къ сожалѣнію, не мѣшаетъ ему быть человѣкомъ совершенно необразованнымъ. Это была бы еще не очень большая бѣда, потому что, во-первыхъ, знаніе—дѣло наживное, и учиться никогда не поздно; потому, во-вторыхъ, что такой наблюдательный и талантливый человѣкъ, какъ Зола, можетъ и безъ обширнаго образованія сдѣлать многое, если только будетъ помнить, чего именно ему не достаетъ и во что ему, слѣдовательно, лучше не пускаться. Въ своихъ прежнихъ писаніяхъ по теоріи искусства и литературной критикѣ, хорошо извѣстныхъ русской публикѣ. Зола слишкомъ ясно обнаружилъ невѣдѣніе границъ своего невѣдѣнія. «Экспериментальный романъ», «научная формула романа», аналитическій методъ», «новѣйшія науки», «романисты-анатомы » , «романисты-химики» , —весь этотъ смѣшной наборъ «ученыхъ» словъ и фразъ, импонируя развѣ ужь очень наивнымъ читателямъ, опьяняющимъ образомъ дѣйствовалъ на самого Зола. Онъ дошелъ, наконецъ, до того, что провелъ курьезнѣйшую параллель между Клодомъ-Вернаромъ и собою, Эмилемъ Зола, какъ дѣятелями науки. Это были Геркулесовы столбы, дойдя до которыхъ, Зола, сколько мнѣ извѣстно, замолкъ, какъ теоретикъ, и обратился къ своему настоящему дѣлу. Вышеприведенная его бесѣда съ американскимъ журналистомъ свидѣтельствуетъ, однако, что онъ далеко не отказался отъ дѣла, ему несвойствен-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4