659 СОЧИНЕНЫ Н. К МИХАШЮВСКАГО. 660 но съ большими прѳтензіями и съ политической тенденціеі употребилъ особешшя усилія, чтобы возвеличить произведенія Гоголя». Въ сущности Гоголь не больше, какъ авторъ «юмористическихъ эскизовъ или шаржей», а у насъ его чуть не наизусть заучиваютъ. Даже такой почтенный человѣкъ, какъ И. С. Аксаковъ <до конца жизни, развивая какую нибудь мысль, приводилъ въ свидѣтели или Хлестакова, иди Манилова, или другихъ героевъ «поэмъ» Гоголя. Въ протжвоположномъ лагерѣ это встрѣчалось и встрѣчается еще чаще. Дѣятели нашей соціально-революціонной партіи и теперь еще не могутъ отказаться отъ того лучезарнаго свѣта, который истекаетъ на нихъ изъ «поэмъ» Гоголя. Подвергая критикѣ поступки убитаго офицера Судейкина, они сравниваютъ его съ «Ив, Ал. Хлестаковымъ». Вообще они лучше насъ помнятъ всѣ имена героевъ и героинь, упоминаютъ Акакія Акакіевича, Ноздрева, знаютъ, что старуха, которая сама себя высѣкла, была унтеръ-офицерша и т. п.». Въ подтвержденіе г. Щегловъ указываетъ и тѣ нумера и страницы «Вѣстника народной воли» и «Набата», на которыхъ поминаются Акакій Акакіевичъ, Ноздревъ, унтеръ-офицерша. А вѣдь пожалуй, что это ж въ самомъ дѣлѣ нехорошо, что «они лучше насъ» съ г. Щегловымъ знаютъ Гоголя. Великій вѣдь писатель былъ, одна изъ гордостей своей страны, и нехорошо не знать его до такой степени, что говорить о его «поэмахъ» постоянно во множественномъ числѣ, когда онъ только однѣ<Мѳртвыя души» поэмой назвалъ. Еще хуже до такой степени не понимать его, что' утверждать, будто чтеніе его произведеній равносильно усвоенію «продуктовъ мышленія Селифана, Ноздрева, Чичикова ит. д.» (587). Впрочѳмъ это г. Щегловъ можетъ быть такъ, съ разбѣгу сказалъ, не справившись съ перомъ, которое склонно у него писать неуклюжія, а подчасъ и лишенныя всякаго смысла фразы. За то онъ горой стоить за чистоту и правильность русскаго языка. Онъ говоритъ: «Умственный уровень литературы болѣе и болѣе падаетъ. Въ настоящее время даже просто только грамотныхъ книгъ, газета. и журналовъ, по всеобщему признанію лицъ компетентныхъ, почти нѣтъ. И нынѣшняя безграмотность особенная; она состоитъ не въ орѳографическихъ ошибкахъ, —этому горю легко помогаютъ хорошие корректоры, —а пдетъ гораздо дальше и глубже, до незнанія и непониманія основныхъ законовъ языка, и обнаруживается въ употребленш словъ, не существующихъ въ языкѣ людей дѣйствительно образованныхъ, составленныхъ полуграмотными людьми вопреки не только законамъ русской филологіи, но и филологіи вообще; этимологія безжалостно искажается. Не болѣе пощады оказывается и синтаксису. Допускаются обороты и сочетанія словъ, совершенно противные духу русскаго языка. Что касается до другихъ наукъ, въ газетахъ и журналахъ, наибодѣе распрострапенныхъ, приходится читать поразительные курьезы; напр., Бэкона Веруламокаго называютъ ученикомъ Декарта, днѣпровскіе пороги оказываются между Екатеринославомъ и Кіевомъ; или приходится читать такія выраженія: «на границѣ между Московскою губерніей и Черниговской»; а русскіе города по произволу гт. редакторовъ движутся по картѣ Россіи, какъ шашки по шахматной доскѣ: Меленки оказываются въ Смоленской губерніи, а Суражъ—въ Рязанской > (362). Г. Щегловъ не дѣлаетъ указаній, гдѣ именно онъ яашелъ все вышеизложенное, но повѣрить ему можно. «Умственный уровень литературы все болѣе и болѣе падаетъ», это несомнѣнно; къ умственному можно было бы прибавить и нравственный уровень. Вообще г. Щеглову на пространствѣ безъ малаго тысячи страницъ случается обмолвиться м вѣрнымъ замѣчаніемъ, но онъ ужасно торопится сдѣлать изъ этого вѣрнаго замѣчанія никуда негодное употребленіе. Такъ и въ настоящемъ случаѣ. Причины пониженія умственнаго и нравственнаго уровня литературы довольно ясны. Спросъ на чтеніе постоянно растетъ и такъ или иначе долженъ получать удовлетвореніе. Между тѣмъ вслѣдствіе всѣмъ извѣстныхъ обстоятельствъ, припоминать которыя было бы слишкомъ долго, да здѣсь и неумѣстно, праправительство возъимѣло недовѣріе къ литературѣ. Существованіе наличныхъ журналовъ и газетъ обставлено тяжелыми условіями, возникновеніе новыхъ до крайности затруднено требованіями «благонадежности» отъ издателей и редакторовъ, каковая благонадежность не представляетъ собою чегонибудь вполнѣ яснаго, непререкаемаго. Достигаются ли при этомъ иредположенныя политическія цѣли, это вопросъ особый, котораго мы касаться не будемъ. Но такъ какъ требуемая благонадежность не имѣетъ никагого отяошенія къ образованности, уму или благородству личнаго характера, то понятно, что въ число редакторовъ и издателей могутъ попадать и люди, лишенные всѣхъ этихъ качествъ. А разъ попавъ въ это положеніе, они становятся центрами, вокругъ которыхъ кристаллизуются лишь имъ подобные элементы, —уважающій себя просвѣщенный литераторъ будетъ .здѣсь не ко двору, да и самъ не пойдтъ въ подручные къ малограмотному или глупому редактору.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4