647 ООЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСЕАГО. 648 умѣренности и аккуратности, которая слишкомъ противорѣчитъ естественному кипѣнію молодой крови. Сила молодости исключительно въ ширинѣ запросовъ, въширинѣ размаха крыльевъ духа. Молодость, обреченная или обрекшая себя на безкрьыюе существованіе, слабѣе самой слабой старости. Два пингвина, старый и молодой, равно безкрылы, но молодой пингвинъ еще вдобавокъ мало знаетъ. Пингвинъ—птица, знаменитая своею глупостью, и упоминаніе о ней можетъ показаться не совсѣмъ удобнымъ. Но я не глупость пингвина имѣю въ виду, а только его безкрылостъ. Между нашими такъ называемыми молодыми писателями безспорно есть люди умные и чрезвычайно талантливые. Но они безкрылы и не только имъ самимъ «никогда до облакъ не подняться >, но они желали бы, чтобы и прочіе люди жили «по малу, по полсаженки, низкомъ перелетаючи». Можетъ быть оно такъ и нужно по нынѣшнему времени, но въ такомъ случаѣ по Сенькѣ должна быть и шапка, а нынѣшнее время обречено на скудную, блѣдную литературу. Для пропаганды 1егге-а-1;егге'а, полусаженнаго перелетанія низкомъ, не требуется ни силы, ни вдохновенія. Когда-то И. А. Аксаковъ съ горечью восклицаетъ: < Разбейтесь силы, вы не нужны! Засни ты, духъ! давно пора!.. Безумна честная отвага правдивой юности— и съ ней безумны всѣ желанья блага, святыя бредни юныхъ дней». Невидимому, нынѣшнему времени этотъ рецептъ приходится по плечу не въ горько-ироническомъ смыслѣ, а въ самомъ серьезномъ. Я ѳто передумывалъ, между прочимъ, читая драму г. Чехова «Ивановъ> которая обратила на себя много вниманія и даже рекомендовалась кое-кѣмъ изъ литературы вообще какъ образецъ, достойный подражанія. Г. Чеховъ очень талантливый писатель. Въ числѣ его маленькихъ разсказовъ есть поистинѣ нрелестныя вещи, прелестння по •техникѣ живописи, а иногда и по задушевности тона. Нишетъ онъ эти малекія вещи, точно играючи, невидимому не пуская въ ходъ всю сырую, стихійную силу своего таланта. Я поэтому съ болыпимъ интересомъ ждалъ чего-нибудь большаго размѣромъ, гдѣ г. Чеховъ могъ бы развернуться. Увы! Онъ далъ уже три или четыре большіявещии не развернулся едва ли даже не свернулся. « Степь > оказалась искусственнымъ сливкомъ такихъ же маленькихъ, незаконченныхъ разсказовъ, какіе авторъ и прежде писалъ, а затѣмъ, появилось нѣчто уже совсѣмъ недоумѣнноѳ. Теперь вотъ драма... Какъ литературное произведеяіе (о сценической сторонѣ дѣла мнѣ неизвѣстно), драма «Ивановъ» не изъ удачныхъ. Авторъ, въ своихъ маленькихъ разсказахъ очень смѣлый по части полу-тоновъ, полу-штриховъ, вообще всякаго рода недосказанностей, обнаруживаетъ въ драмѣ удивительную боязливость и подчеркиваетъ такія черты, которыя и безъ того ясны и сами по себѣ не стоятъ подчеркиванія. Приведу одинъ примѣръ. Нѣкій Косыхъ, комическая фигура, большой любитель картъ, да того зарапортовывается, что вмѣсто «прощайте» говоритъ: «пасъ». Остальныя дѣйствующія лица смѣются. Кажется, ясно ипросто. Но г. Чеховъ боится, что этотъ маленькій комическій эффектъ пропадетъ для зрителей и читателей, и потому заставляетъ еще одно изъ дѣйствующихъ лицъ пояснить: «Ну, и доигрался, сердечный, до того, что вмѣсто прощай говоритъ пасъ». Для ненужнаго подчеркиванія извѣстныхъ положеній вводятся даже цѣлыя сцены, съ рискомъ извратить характеръ дѣйствующихъ лицъ. Жена Иванова застаетъ его на любовной сценѣ съ Сашей Лебедевой, и это ее, и безъ того еле живую, глубоко нотрясаетъ. Г. Чехову этого мало. Онъ заставляетъ Сашу придти къ Иванову на домъ, и здѣсь они, чуть не на глазахъ жены (во всякомъ случаѣ она узнаетъ объ этомъ), продѣлываютъ разныя амурныя игривости и веселости. Это выходитъ поразительно, ненужно—глупо и жестоко, а между тѣмъ, по замыслу автора, Ивановъ и Саша отнюдь не глупые и не жестокіе люди. Нѣкоторыя второстепенныя лица хорошо задуманы, но не выдержаны. Такъ молодой докторъ Львовъ, всѣмъ надоѣдающій своею деревянно®, бездушною честностью, представляется вамъ всетаки дѣйствительно честнымъ человѣкомъ, и только въ самой послѣдней сценѣ вы неожиданно узнаете изъ монолога Саши Лебедевой, что онъ не брезгалъ такими гнусностями, какъ анонимпыя письма. Заключительная сцена самоубийства Иванова (говорятъ, въ театрѣ она не такъ идетъ или шла) производить почти комическое впечатлѣніе: прежде чѣмъ Ивановъ, съ револьверомъ въ рукѣ, «отбѣгаетъ и застрѣливается», окружающіе могли бы раза три вырвать у него револьверъ Все это я говорю мимоходомъ. Какъ литературное произведете, драма г. Чехова слишкомъ слаба, чтобы стоило долго останавливаться на ея красотахъ и недостаткахъ. Я о другомъ хочу поговорить. Ивановъ пять лѣтъ тому назадъ полюбилъ. дѣвушку, которая, чтобы выйти за него замужъ, перемѣнила вѣру (она еврейка), разсорилась съ родителями, отказалась отъ богатства. Теперь Ивановъ уже разлюбилъ ее и даже полюбилъ другую, а жена по прежнему его любитъ; драматическое положеніе осложняется еще болѣзнью жены, а
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4