45 ВОЛЬТЕРЪ-ЧЕЛОВѢКЪ И ВОЛЬТЕРЪ-МЫСЛИТЕЛЬ. 46 наши древнія книгн, онѣ только еще бодѣе сбиваютъ меня съ толку». —Неподалеку отъ добраго, богатаго, умнаго брамина жила бѣдная и глупая старуха, которую разсказчикъ, заинтересованный состояніемъ духа брамина, спросилъ однажды: «не печадилоли ее когда-нибудь то, что она не знаетъ, какъ сотворена ея душа? Она даже не поняла моего вопроса; во всю ея жизнь ей ни разу не пришлось задуматься надъ тѣми вопросами, которые мучили брамина; отъ искренняго сердца вѣря превращеніяиъ Вишну, она считала себя счастливѣйпіею ивъ женщинъ, если могла порой достать себѣ воды изъ Ганга для омовеній». Разсказчикъ сообщидъ объ этомъ несчастному брамину; тотъ отвѣтилъ, что онъ очень хорошо знаетъ, что еслибы онъ, браминъ, былъ такъ же глупъ, какъ его сосѣдка, то былъ бы счастливъ, и, однако, онъ не взядъ бы такого счастія, не промѣнялъ бы своего несчастія на счастіе глупой старухи. Всѣ слышавшіе эту исторію сходились на томъ, что лучше бы вовсе не имѣть ума, чѣмъ имѣть его и быть несчастнымъ, и однако не нашлось никого, кто захотѣлъ бы промѣнять свой умъ на счастіе. «Но если разсудить хорошенько, —заключаетъ Вольтеръ, —то не безумно ли предпочитать разумъ счастію. Какъ же объяснить это противорѣчіе? Какъ и всѣ другія; тутъ есть о чемъ поговорить» (Романы и повѣсти, 213—215). Но это, очевидно, не объясненіе, а уклоненіе отъ объясненія. «Самоѣденіе», какъназываетъ, кажется, Гамлетъ ГЦигровскаго уѣзда метафизическія ОтйЬеіеіеп, нмѣетъ свою прелесть. Оно втягиваетъ чедовѣка, какъ втягиваетъ васъ,напримѣръ,процессъ чесанія: если у васъ чешется рука, что-ли, ивы начинаете ее чесать, то вамъ трудно отстать, хотя вы чувствуете, что раздраженіе, сначала пріятное, переходить въ явно болѣзнѳнное. Кто-то замѣтидъ, что для того, чтобы отдѣдаться отъ самоѣденія, надо не любить его. Это замѣчаніе вѣрно въ томъ смыслѣ, что коистатируетъ фактъ пріятности, хотя и бодѣзненной, самоѣденія. Но легко сказать: не любить того-то или того-то. Подобные рецепты безсильны, пока силамъ, направленнымъ на самоѣденіе, нѣтъ другого исхода. Іоаннъ Златоустъ вѣрно понималъ, въ чемъ дѣло, когда совѣтовалъ одному молодому человѣку, одержимому метафизическими втйЪеіеіеп, обзавестись женой и дѣтьми. И разбитость брамина, и забитость его сосѣдки имѣютъ одинъ и тотъ же корень: оба они не люди, а органы общественнаго организма. Чѳловѣкъ-ли Вагнеръ? Нѣтъ, ему чуждо все чедрвѣческое. Это поршень, водокачальная машина, и въ общественномъ организмѣ онъ представляетъ собою не цѣдое, а часть, самъ онъ не недѣдимое, а органъ, и именно органъ добыванія фактическаго знанія. Ни къ какой другой функціи онъ неспособенъ и оттого презираетъ или игнорируетъ всякія другія отиравденія и не можетъ понять чужихъ потребностей и горестей. На народномъ гуляньѣ онъ съ презрѣніемъ сторонится отъ веседыхъ людей, «точно одержимыхъ бѣсомъ», и рѣшитедьно не понимаетъ, органически не можетъ понять, чего этотълюдъ веселится. У себя дома онъ рѣшительно не можетъ понять, иочему-бы людямъ—разъ открытъ научный способъ производства людей—не завести женамъ вмѣсто мужей, а мужьямъ вмѣсто женъ химическія лабораторіи. Конечно, это не человѣкъ. Не человѣкъ и старуха—сосѣдка брамина. Она принаддежитъ къ «сволочи», «у которой есть только руки, чтобы жать». Ея роль въ общественномъ организмѣ рѣзко обозначена: «работай, работай, работай». Это органъ производства богатствъ, и ея мыслитѳдьныя способности замерли. Въ Фаустѣ и въ добромъ браминѣ онѣ не замерли, но это всетаки не люди; Діогенъ не потушилъ бы передъ ними своего фонаря. Это всетаки только органы общественнаго организма, но органы больные; ихъ бодѣзнь состоитъ въ гипертрофіи, въ чрезмѣрномъ усиленіи однѣхъ функцій насчетъ другихъ. Чтобы быть гуманнымъ, чедовѣчнымъ въ наукѣ, надо помнить границы человѣка и не оставлять въ этихъ границахъ пустотъ, какъ Вагнеръ, но и не рваться, изъ нихъ, какъ рвутся Фаустъ и браминъ. Чтобы быть гуманнымъ, человѣчнымъ въ практической жизни, надо умЬть переживать чужую жизнь, умѣть становиться въ чужое подоженіе, что опятьтаки возможно только тогда, когда границы человѣческаго бытія выполнены совершенно, но содержимое не пытается перелиться черезъ край. У Фауста и брамина оно переливается, хотя Фаустъ и говорить, что хотѣлъ-бы одинъ пережить все то, что переживаетъ чедовѣчество, но это для него невозможно, онъ для этого слишкомъ занятъ тѣмъ, что человѣчеству недоступно. Это не случайное совпадете, что Контъ, старательно отдѣляющій область непознаваемаго отъ познаваемаго, указывающій чедовѣку обязательный границы его теоретической дѣятедьности, противопоставилъ свой альтруизмъ узкому эгоизму; что Фейербахъ, совѣтующій «довольствоваться даннымъ міромъ», утверждаетъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, что я—ничто, если оно стоить отдѣльно отъ ты. Гуманность въ теоріи и гуманность практическая, какъ мы ихъ опредѣдили, состоять въ тѣснѣйшей зависимости между собой и другь другу помогають; гдѣ нѣтъ одной,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4