623 СОЧИНЕШЯ Н. К, МИХАИЛОВСКАГО. 624 І І! ' і і : ' ; ! й ■ 1 і • . ІШ Іііі і іа I Ьі и "1 рй !;] ІІІ I; яііі и |'і:: У • іЛ'; I 'іІ [ I ''П" брать всѣ описанія повѣшенія за ребро, всѣ — и вѣрныя, и невѣрныя, т. е. уже по собственному его сознанію ненужный. Войдите въ психологію этого якобы ученаго, а въ сущности просто смѣшного человѣка; попробуйте пережить его душевныя водненія, его, напримѣръ, отчаяніе по тому поводу, что въ «памятникахъ» не отыскивается ни одного описанія сажанія на колъ въ Россіи. Онъ ни малѣйше не сомнѣвается, что эта казнь производилась въ Россіи совершенно такъ-же, какъ и въ прочихъ мѣстахъ, и всетаки скорбитъ! Онъ совсѣмъ не такой безстрастный человѣкъ, какъ можетъ показаться на основаніи спокойнаго тона его разговоровъ о колахъ, торчащихъ изъ спины или изъ груди, о горлахъ, заливаемыхъ свинцомъ или оловомъ. Ему доступны и горе и радость. Онъ можетъ пуститься отъ восторга въ плясъ и запѣть веселую шансонетку, натолкнувшись на прекрасный рисунокъ повѣшенія за ребро»; можетъ цѣлыми днями ходить изъ угла въ уголъ по своему кабинету, заставлѳному и заваленному книгами, и, глубокомысленно приставивъ палецъ ко лбу, мучительно раздумывать: «по какой же именно части тѣла били плетью въ ХТІІ вѣкѣ»? — Согласитесь, что это просто опереточная фигура, и я настоятельно рекомендую кому-нибудь изъ нашихъ веселыхъ драматурговъ не упускать ея изъ виду. Независимо однако отъ этой комической стороны дѣла, въ немъ есть нѣчто трагическое, нѣчто по истинѣ страшное. Неоднократно возникали утопіи, предоставлявшія ученымъ людямъ, какъ особой кастѣ, высшее, управляющее положеніе въ обществѣ. Не помню кто, кажется Огюстъ Контъ, и во всякомъ случаѣ человѣкъ науки же, заклеймилъ эти проекты нрозвищемъ <педантократіи>. При педантократическомъ строѣ общества, если бы онъ былъ возможенъ, г. Сергѣевскій, вѣроятно, не остановился бы на праздной любознательности по отношенію ко «всякаго рода вещамъ>, касающимся жестокихъ наказаній. Страсть и привычка разсматривать рисунки повѣшенія за ребро, сажанія на колъ и проч., собирать самыя детальный и притомъ не только достовѣрныя, но и завѣдомо ложныя свѣдѣнія объ изломанныхъ ребрахъ, прожженныхъ горлахъ и урѣзанныхъ- языкахъ, —эта страсть и эта привычка весьма легко могла бы найти себѣ и практическій исходъ въ дѣятельности педантократа. Оно и для иоступательнаго движенія науки было бы полезно. Въ самомъ дѣлѣ, никакой рисунокъ и никакое подробнѣйшее описаніе сажанія на колъ не могутъ всетаки дать полное понятіе о предметѣ: надо видѣть собственными глазами всю эту механику —и судорожныя движенія казнимаго, и его изуродованное болью лицо, и слышать его стоны и крики, и собственными руками ощупать окровавленный конецъ кола, вылѣзшій въ спину или грудь. Вотъ это — истинное торжество науки! Конечно, это не та наука—солнце и лучшая солнца, которая, будучи созданіемъ человѣческаго разума, не можетъ, въ виду этого своего человѣческаго, гуманнаго происхожденія, ломать человѣческія ребра и заливать— все равно, свинцомъ или оловомъ —человѣческія горла. Но вѣдь мы переносимся окрыленной мечтой въ педантократическую утоиію... Нѣтъ однако надобности переноситься, хотя бы и мечтою, столь невозможно далеко, чтобы признать, что извѣстная доля вліянія на ходъ жизни и теперь, въ томъ несовершенномъ мірѣ, въ которомъ мы нынѣ живемъ, приличествуетъ людямъ науки и, дѣйствительно, находится въ ихъ рукахъ. Люди науки устно и письменно, съ каоедръ и въ своихъ ученыхъ произведеніяхъ, проповѣдуютъ то, что они считаютъ истиной, и имъ внимаютъ, потому что кому же и книги въ руки, какъ не имъ? Ихъ привлекаютъ иногда и къ участію въ обсужденіи уже прямо нрактическихъ мѣропріятій, т. е. такихъ, который сейчасъ вотъ и начнутъ свое воздѣйствіе на жизнь. Все это естественно окружаетъ людей науки извѣстнымъ ореоломъ почета, но вмѣстѣ съ тѣмъ налагаетъ на нихъ большую отвѣтственность. На вопросъ объ истинѣ, —со стороны-ли юноши, жаждущаго свѣта, или практика, нуждающагося въ помощи науки, —■ нельзя отвѣтить опереточнымъ фарсомъ. То-есть фактически-то, пожалуй, и можно, потому что отчего же не написать ученѣйшаго изслѣдованія объ томъ, напримѣръ, за которое ребро вѣшали людей триста или тысячу дѣтъ тому назадъ; но истину, добытую этимъ изслѣдованіемъ, рѣшительно некуда будетъ приткнуть во всей системѣ наукъ, —ни одной изъ нихъ она не нужна, не нужна и житейской практикѣ. Что въ самомъ дѣлѣ съ ней дѣдать? Куда ее дѣвать? Что изъ нея выжать можно? И наукѣ, и житейской практикѣ нужны иные факты и иныя обобщенія,—освѣщающія и поучающія. Есть, однако, головы, —и попадаются между ними чрезвычайно трудолюбивый, —которымъ лучше бы и не пускаться въ поучающія обобщенія. Когда, напримѣръ, аматёръ по части поломанныхъ реберъ и вырѣзанныхъ языковъ примется поучать, то, при всемъ глубоко мъ комизмѣ своихъ научныхъ волненій, онъ можетъ быть вмѣстѣ съ тѣмъ страшенъ... Г. Сергѣевскій занятъ ХУІІ-мъ вѣкомъ, на который онъ имѣетъ свой собственный, оригинальный взглядъ. Онъ не согласенъ ни съ тѣми нашими историками, которые видятъ въ этомъ мрачномъ времени какойто золотой вѣкъ, ни съ тѣми, которые счи-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4