43 сочинешя н. к." михайловскаго. 44 конно требуетъ. Но физическая сторона чедовѣка жестоко мститъ за себя. Фаустъ— живой чедовѣкъ; онъ не можетъ, напримѣръ, отказаться отъ вульгарнаго способа продолженія рода чедовѣческаго. Физическая сторона въ немъ не атрофирована, а только, такъ-сказать^ отрѣзана отъ стороны духовной. Онъ самъ очень рельефно выражаетъ это, говоря: 2"№еі Вееіѳп •ѵѵоііпѳп, асЬ! іп тѳіпѳг Вгизі;, Біѳ ѳіпѳ тоіі вісіі ѵоп йег апіѳгіі ѣгеппѳп; Біе еіпѳ ЬаИ, іп йѳгѣѳг ЬіеЪѳзІизІ;, 8ісЬ ап йіе "ѴѴ^ѳІІ;, тіі; Ыаттегпйеп Ог^апѳп; Віѳ апсіге Ііеѣі ^ѳ^ѵаіѣзат зісіі ѵот ІЗизІ 2и йѳп СгейИеп ЬоЬѳг АЬпѳп. И вотъ физическая сторона, нѳдопущенная къ участію въ высшихъ задачахъ жизни Фауста, прорывается въ похожденіяхъ съ Маргаритой, Еленой, рядомъ грубо чувственныхъ наслажденій и даже преступленій. И разбитый, раздвоенный человѣкъ глубоко несчастливъ и дѣлаетъ несчастными и окружающихъ. Гете рѣшаетъ, наконецъ, во второй части задачу такимъ образомъ, что заставляѳтъ Фауста отказаться отъ погони за безусловнымъ и безконечнымъ, и примириться съ дѣйствительностью на почвѣ непосредственной практической пользы, именно осушенія морского берега и проч. Если это рѣшеніе есть, какъ и вся вторая часть Фауста, рѣшеніе символическое, и подъ осушеніемъ морского берега слѣдуѳтъ разумѣть борьбу съ природой вообще, причемъ знаніе естественно должно занять мѣсто только средства, а не цѣли, —то это рѣшеніе прекрасное. Но аллегорія слишкомъ туманна, и главный вопросъ всетаки остается нерѣшеинымъ; исчерпывается ли теоретическая область разбитой метафизикой несчастнаго Фауста и забитымъ эмпиризмомъ имянинника Вагнера? Всякій знаетъ, что быть полезнымъ хорошо. Но критерій пользы такъ же неудовлетворителенъ и двусмысленъ, какъ и другіе спеціальные критеріи—красоты, справедливости и т. д. Критерій совершенства человѣческихъ дѣлъ есть цѣлостность, гармонія отправленій въ человѣкѣ и гармонія средствъ въ дѣятельности. Добытые такою дѣятельностью результаты будутъ не только удовлетворять критерію истинности, .которому могутъ удовлетворять и безсмысленныя работы Вагнера; они будутъ не только полезны, какъ полезно шить сапоги и осушать болота; они будутъ гуманны, человѣчны, дадутъ счастіе и самому дѣятелю, и окружающимъ людямъ. Чедовѣкъ науки можетъ, и не осушая морского берега, бороться съ природой на теоретической почвѣ. Но для того, чтобы дѣйствительно съ успѣхомъ бороться съ природой, не быть ею ни разбитымъ, ни забитымъ, —надо вырывать у нея тайны не на манеръ Фауста и не на манеръ Вагнера. Гете и самъ понимадъ неудовлетворительность конца Фауста. Онъ писалъ по поводу его одному пріятелю: «Не ждите рѣшенія: каждая рѣшенная задача заключаетъ въ себѣ нерѣшенную». Любопытно, что такими же словами сомнѣнія Вольтеръ заключаетъ свой маденькій «Разсказъ о добромъ браминѣ», разрабатываюшій почти ту же тему, что и Фаустъ. Жидъ былъ добрый, умный, богатый браминъ. Но не смотря на, повидимому, счастливую обстановку, онъ былъ несчастливъ. «Вотъ уже цѣлыхъ сорокъ лѣтъ, —говорить онъ лицу, отъ имени котораго ведется разсказъ, —какъ я учусь, и въ эти сорокъ лѣтъ я ровно ничего не сдѣлалъ; уча другихъ, я ничего не знаю и самъ. Все это возбуждаетъ во мнѣ такое глубокое чувство униженія и такое отвращеніе ко всему окружающему, что самая жизнь дѣлается для меня невыносимою (Фаустъ: «НаЪе ішп, асЬ! РЫІоворЫе, Лигівѣегеі ипй Месіісш, ип(1, Іекіегі аиеЬ ТЬео1о»іе (ІигсЬаиз віисіігі, гпіі Ііеівзеіп Веіпйіт. Ва зіеЬ' іеЬ ішп, ісЬ. агтег Тііог! ипсі Ъіп во к1и§, аіз \ѵіе 2иѵог; Ьеізае Мадівіег, Ьеіззе Восіог §аг, ипсі 2Іе1іѳ зсЬоп ап сііе геііеп .Іаііг, ЬегаиГ, ІіегаЬ ипсі дисг ипсі. кгишт, теіпе ЗсЬШег ап сіег Каае Ьегит, ипсі веЬе, сіазз ѵгіг пісЫв ^ѵівзеп кбппеп! Баз аѵііі тіг всЫег (іаз ІІегг ѵегЬгеппеп). Я родился и живу во времени, а между тѣмъ, не знаю, что такое время; я нахожусь въ одной точкѣ между двумя вѣчностями, какъ говорятъ мудрецы, и, въ то же время, не имѣю никакого понятія о вѣчности; я состою изъ вещества, я мыслю, и не былъ въ состояніи выяснить себѣ, какимъ путемъ образуется мысль: я не знаю, представляетъ ли во мнѣ разумъ простую способность въ родѣ способности ходить и переваривать пищу, и точно такъ же ли я мыслю головою, какъ беру что-нибудь руками. Мнѣ не только неизвѣстно начало моей мысли, но отъ меня точно такъже скрыта причина моихъ движеній, я не знаю даже, зачѣмъ я существую. Еще того хуже, когда меня спрашиваютъ, былъ - ли Брама сотворенъ Вишну, или же они оба вѣчны. •сАхъ, преподобный отецъ, —говорятъ мнѣ, —скажите намъ, какимъ образомъ зло распространяется между людьми?» Я нахожусь въ такомъ же точно затрудненіи, какъ и тѣ, которые задаютъ мнѣ этотъ вопросъ; иногда я имъ говорю, что все на свѣтѣ прекрасно устроено; но нищіе и калѣки такъ же мало этому вѣрятъ, какъ и самъ я. Я отправляюсь домой, мучась любопытствомъ и сознавая свое невѣжество. Читаю ли я
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4