іі 615 ООЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 616 I Л I ||Ш|| ІІІІ іііі і 11 : I II (Іі |і|||: ; 1 ііі ІІІ ІІІ 1 іі і і- Е! ; 11 II = ІІ маленькая запятая, которую робко и неувѣренно ставить гимназистъ приготовительнаго класса, хорошенько не знающій нужна ли тутъ запятая, а такъ, на всякій случай. Запятая не бываетъ маленькая или большая, —ее надо ставить или не ставить. Но именно это-то и не соблюдается большинствомъ нынѣшнихъ поэтовъ, и вотъ почему они оказываются, что называется, ни въ тихъ, ни въ сихъ. Парнасцамъ и допотопной критикѣ они, не смотря на всѣ свои ярозаическіе и поэтическіе гимны чистому искусству, угодить не могутъ, потому что не выдерживаютъ своей программы. Ужъ если г. Фетъ воспѣвалъ «шопотъ, робкое дыханье, трели соловья > и проч., такъздѣсь не было и не могло быть рѣчи о какомъ то «бѣднягѣ», который «умиралъ на пыльной дорогѣ»; этотъ образъ не вторгался въ красивое изображеніе красоты. А г. Фофановъ вотъ его впускаетъ, хоть и бочкомъ, и робко, и необдуманно, именно какъ маленькую запятую, которая никакого смысла не имѣетъ, но всетаки впускаетъ. Съ другой стороны и насъ, просто говорящпхъ прозой и вмѣстѣ съ тѣмъ покончившихъ съ допотопными критическими взглядами, маленькая запятая удовлетворить не можетъ. Не то что приведенное сейчасъ стихотвореніе г. Фофанова, а и «Пророкъ» г, Ясинскаго не очень-то для насъ соблазнителенъ, потому что мы не увѣрены, что завтра же г. Ясинскійне напшпетъ сПѣвца небесъ», въ которой обругаетъ насъ «чернью скучной и презрѣнной» и велитъ поэтамъ «пѣть и плакать одиноко», чуждаясь «грѣшнаго міра». Здѣсь меня, пожалуй, перебьютъ, некоторые читатели. Какъ же такъ, скажутъ они, — то была рѣчь о преувеличенномъ, какъ бы выпяченномъ положеніи, которое нынѣ занимаетъ у насъ поэзія, а теперь оказывается, что нынѣшніе поэты никому угодить не могутъ, —явное противорѣчіе! Не совсѣмъ такъ и даже совсѣмъ не такъ. Собственно только одинъ Надсонъ изъ нынѣшнихъ поэтовъ пользуется дѣйствительно огромнымъ успѣхомъ. За то же онъ и стоить совсѣмь особо, —юная поэтическая Россія не могла бы считать его въ своихъ рядахъ. Во-первыхъ, мы видѣли его поэтическую исповѣдь, изложенную просто, ясно, безъ всякихъ экивоковь и не имѣющую ничего общаго съ исповѣдями г. Ясинскаго, г. Минскаго. И какъ онъ понималъ задачу поэзіи, такъ и работаль на дѣлѣ. Эта искренность и послѣдовательность, въ связи съ трагическими обстоятельствами его недолгой жизни, создали ему чрезвычайно опредѣленную и вмѣстѣ сь тѣмъ симпатичную литературную физіономію. Борьба молодой, богатой по задаткамъ жизни съ надвигающейся смертью» кладетъ нѣкоторый чисто личный отпечатокъ на самыя «гражданскія» изъ стихотвореній Надсона, но въ то же время поднимаеть до высокаго, общаго интереса и тѣ его пьесы, въ которыхь объ «истинѣ и справедливости! нѣтъ и помину. Памятуя свою программу и одолѣваемый жаждой уходящей жизни, покойный поэтъ умѣлъ говорить и о «женской ласкѣ» и о томь, что ему «жить такъ хочется», и о красотѣ звѣздъ и цвѣтовъ— умѣлъ обо всемъ этомь говорить такъ, чтонротиворѣчія между этими разговорами к какимь- нибудь, напримѣрь, страстнымъ обѣщаніемъ быть «псомь сторожевымъ» своей родины —не было. Да и зачѣмь тутъ противорѣчіе? Развѣ нельзя служить истинѣ и справедливости и въ то же время любоваться красотой звѣздъ и цвѣтовъ, искать женской ласки? Пусть все живое живѳтъ, и пусть во всю живетъ. Но элементы жизни должны быть слиты въ одно настоящее, гармоническое цѣлое, а не выскакивать по одиночкѣ и поочередно, какъ маріонетки изъ- за пшрмъ кукольнаго театра. Этою то цѣльностью, этимъ отсутствіемъ противорѣчій Надсонъ я трогаль сердца, какъ не трогаетъ ихъ ни одинъ изъ остальныхъ нынѣшнихь поэтовъ. Остальныхъ читаютъ, конечно, можетъ быть даже довольно много читаютъ, но я очень боюсь, что въ общемь (то есть, не говоря о томь или другомъ читателѣ того или другого стихотворенія, написаннаго тѣмъ или другимъ поэтомъ) —это именно только симптомъ возрожденія «золотого вѣка» въ смыслѣ ослабленія сознанія и соотвѣтственнаго пристрастія кь красивымъ музыкальнымь звукамъ. Общество, находящееся почему нибудьвъ такомъ положеніи, всегда выставить изъ своей среды теоретиковь, которые подыщутъ якобы разумное основаніе неразумному, стихійному явленію. Такъ есть люди, умѣренные и акуратные приверлсенцы золотой середины, которые готовы даже погладить, по головкѣ нашихъ поэтовъ за ихъ разношерстность, за то, что они поютъ сегодня одно, а завтра другое, ибо, дескать, въ этомъ свидѣтельство разносторонности и равновѣсія. Еакія бы однако похвалы ни расточались нашимь поэтамъ, достовѣрно, что, кромѣ упомянутыхъ приверженцевъ золотой середины, которые сами ни въ тихъ, ни въ сихъ, они никому не угодили, какъ. то подобаетъ поэтамъ, —не зажгли сердецъ своимъ глаголомъ. Да и какъ имъ зажечь! Я остановлюсь, только на двухъ новыхъ поэтахъ, очень талантливыхь, — гг. Минскомь и Мережковскомь. Стихотворенія г. Минскаго вышли очень скоро вторымь изданіемъ. Изданіе было,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4