605 ДНЕВНИКЪ ЧИТАТЕЛЯ. 606 учить, а въ томъ, чтобы сдѣлать людей счастливѣе, доставляя имъ одно изъ самыхъ высО' кихъ наслажденій. Вѣдь въ концѣ концовъ вс стремится еъ тому, чтобы сдѣлать людей счаса ливѣе— всѣ науки, всѣ чеіовѣческія дѣятельности; поэзія достигаетъ только этой цѣіи скорѣе н прямѣе всего. Никто не отправляется на выставку картинъ, чтобы изучить анатомію тѣла, архитектуру, онтику. Всякій хочетъ только насладиться, получить извѣстныя пріятныя впечатлѣнія и стать отъ этого счастливѣе на вою жизнь, нотому что и воспомпнаніе о пережитыхъ счастливыхъ моментахъ есть счастіе. Точно также мы бросаемъ романъ, если авторъ начинаетъ поучать насъ психологіи, соціологіи, политической экономіи, а не изображаетъ намъ жизнь въ художественпыхъ образахъ; мы читаемъ романъ, потому что хотимъ сдѣлаться счастливѣе, а не образованнѣе. Еонечно, образованіе можетъ доставить счастіе, но только впослѣдствін, не непосредственно, какъ это дѣлаетъ поэзія. Отсюда первенствующая роль поэзін во всякаго рода человѣческихъ дѣятельностяхъ, и отсюда уваженіе, которымъ пользуются поэты. Сознаніе, что приносишь извѣстную долю счастія всѣмъ, есть величайшая награда поэту» (<3аря», 1884 г., № 163;. На замѣтку г. Ясинскаго полемически от ■ кликнулся нѣкто г. Обыватель, возраженія котораго мы оставимъ въ сторонѣ, какъ не интересный для насъ, а общій ихъ характеръ будетъ видѣнъ изъ отвѣта г. Ясинскаго. Затѣмъ г. Обыватель вновь возражалъ, къ нему присоединился г. Супинъ, г. Ясинскій вновь отвѣчалъ, и я теперь приведу выдержки изъ этихъ двухъ отвѣтовъ г. Ясинскаго, тщательно сохраняя всѣ его курсивы. „Если я говорю, что исключгтелъное погруженіе въ Спенсеровъ, Дарвиновъ, Боклей, Милей и Марксовъ, сопровождаемое отрицангемъ Тургеневыхъ, Гончаровыхъ и Толстыхъ, разрѣшалось для меня скукой, то едва-ли это значитъ, что даже съ моей точки зрѣніяБокль, Милль, Марксъ, Спенсеръ и Дарвинъ олицетвореніе скуки. Впослѣдствіи, когда періодъ колебаній и сомнѣній прошелъ, и я пересталъ стоять на распутьи, Бокль, Милль, Марксъ, Спенсеръ п Дарвинъ стали, между прочимъ, опять предметами моего тщательнаго изученія. Но лично для меня это изученіе получило другой смыслъ; для того, чтобы читать, надо знать азбуку, а для того, чтобы писать повѣсти, надо знать «умныя книжки». Правда, что никогда Гончарова, Толстого, Тургенева, Флобера, Шекспира и Гёте я не поставлю наравнѣ со Спенсерами и Милями. Поэты выше, по моему мнѣнію... Разсказывая о впечатлѣніи, нроизведенномъ когда-то на меня «Анной Карениной», я провелъ параллель между тогдашней односторонней наукой моей, въ которой я видѣлъ альфу и омегу всего, и этимъ романомъ. Разумѣется, я нмѣлъ право сказать о той наукѣ моей, что всѣ курсы политической экономіи, физіологіи и психологіи не стоятъ выѣденнаго яйца, а что вотъ гдѣ наука—ьъ романѣ... Романъ, который унижается до популяривацги научныхъ и политическихъ тенденцій, перестаетъ быть художественнымъ произведеніемъ и становится учебнымъ пособіемъ. Романъ долженъ быть выше ходячихъ научныхъ п общественныхъ мнѣній. Романъ, это—философія въ образахъ. Романъ учитъ чувствовать... Поэтическое наслажденіе получается отъ весьма разнообразныхъ душевныхъ волненій, которыя возбуждаются въ насъ чтеніемъ поэтическихъ произведеній. Наслажденіе въ данномъ случаѣ заключается въ гармонической скѣнѣ впечатлѣній. Если нѣтъ гармоніи въ этой смѣнѣ, то мы говоримъ, что въ произведеніи отсутствуетъ поэтическая правда и оно или слащаво, или черезчуръ сухо. Теловѣкъ и затѣмъ природа —вотъ вѣчная тема поэтическихъ произведена. Все, что красиво, вызываетъ въ нашей душѣ рядъ сочувственныхъ волненій (эмоцій); все, что безобразно, оттѣняетъ собою прекрасное, какъ черная рамка оттѣняетъ свѣтлый пейзажъ... Мнѣ, разумѣется, странно было-бы ставить на одну доску поэтическую дѣятельность съ дѣятельностью сапожника, хотя я и не отрицаю, что сапожникъ необходимѣе Шекспира... Сапоги важнѣе Шекспира, но Шекспиръ выше сапоговъ. Но кромѣ того онъ, по моему мнѣнію (по мнѣнію беллетриста), выше не только сапогъ, но и науки. Шекспиръ, то есть поэзія, есть высшее выраженіе силы человѣческаго духа, это чарующій синтезъ ума и чувства. Надѣюсь, что только спеціалисты не согласятся со мной". (№ 179). „Единственная „наука", которая можетъ сдѣлать насъ человѣчнѣе,—это сама жизнь, а затѣмъ романъ. Этика учитъ катя бываетъ нравственность, а не о томъ, что надо дѣлать, н читая любое сочиненіе но нравственности, мы остаемся холодны, между тѣмъ, какъ уже двѣ—три страницы романа могутъ довести насъ до состоянія высшаго нравственнаго возбужденія" (№ 185). Вдумываясь въ это нагроможденіе словъ и фразъ, вы поражаетесь запутанностью доказательствъ г. Ясинскаго, особенно по сравненію съ простотою и даже избитостью того, что онъ хочетъ доказать. Въ самомъ дѣлѣ, въ прямую и рѣзкую противоположность Надсону, г. Ясинскій думаетъ, что поэзія, искуство вообще —должно давать лишь эстетическое наслажденіе, служитъ лишь красотѣ, и что, прибавляя къ этой своей цѣли служеніе истинѣ и справедливости, оно какъ бы сходитъ съ рельсовъ, предиазначенныхъ ему природой. Тезисъ этотъ до такой степени избитъ, что съ нимъ не охота и возиться. Онъ высказывался и доказывался тысячи разъ и, надо отдать справедливость г. Ясинскому, его аргументація принаддежитъ къ числу самыхъ плохихъ. Въ значительной степени ѳто зависитъ, кажется отъ неискренности, фальшивости тона, избраннаго почему-то г. Ясинскимъ. Его первая статья, изъ-за которой сыръ-боръ загорѣлся, начинается автобіографическою подробностью: онъ ирезиралъ искуство, уважалъ науку, а прочитавъ < Анну Каренину» понялъ, что искусство выше науки и что оно, само въ себѣ нося свою цѣль, не должно служить ничему постороннему. Подобный автобіографическія экскурсіи ничему, разумѣется, не мѣшаютъ и даже многому иомогаютъ въ качествѣ живой иллюстраціи, но для этого онѣ должны быть вполнѣ искренни и серьезны. А съ этой послѣдней стороны даже мало
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4