603 СОЧЖНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 604 немъ совсѣмъ дѣло, авъ слѣдующихъ строкахъ умершаго поэта; <Тѳорія искусства для искусства говорить, что поэзія сама въ себѣ закдючаетъ свою цѣдь и не должна стремиться быть утилитарной. Сторонники этого нанравленія— группа такъ называемыхъ «парнасцѳвъ» у французовъ и наши парнасцы, Фетъ, Майковъ, Полонскій, —служатъ, главнымъ образомъ, чувству красоты. Вся такъ называемая антологія держится на этомъ чувствѣ. Чувство красоты есть несомнѣнно элемента поэтическій, и съ этой точки зрѣнія группа права. Степень дарованія ея представителей, степень творческой силы и производительности ихъ обусловливаетъ и степень поэтической цѣнности ихъ произведеній. Извѣстное стихотвореніе Майкова «Долго ночью вчера я уснуть не могла», не менѣе извѣстная пьеса Полонскаго < Пришли и стали тѣни ночи» и даже осмѣянная нѣкогда Фетовская пьеса «Шопотъ, робкое дыханье» —произведенія несомнѣнно поэтическія, и по цѣнности своей занимаютъ не послѣднее мѣсто среди произведет! русскихъ поэтовъ. Но не менѣе поэтическая вещь и Некрасовская «Саша» или его же «Рыцарь на часъ>. Разница между произведеніями поэтовъ первой группы и произведеніями Некрасова только та, что Некрасовъ шире взглянулъ на поэзію, что онъ не ограничилъ еерамками чувства красоты». Статья оканчивается словами: «Итакъ, поэты, проповѣдующіе искусство для искусства, напрасно думаютъ, что шкода ихъ противоположна другой, тенденціозной школѣ; она является просто одною изъ ея составныхъ частей, служа только чувству красоты, тогда какъ вторая сдужитъ и чувствамъ справедливости, добра и истины. Нетрудно видѣть, которой изъ этихъ двухъ группъ принадлежитъ будущность. Тенденціозность есть посдѣднее мирное завоеваніе, сдѣланное искусствомъ, есть пока посдѣднее его слово. А искусство, сдѣлавъ такой шагъ, не отступаетъ назадъ, если только оно не протпворѣчитъ его естественному закону. Очевидно, что недалеко время, когда поэзія тенденціозная поглотить поэзію чистую, какъ цѣлое свою часть, какъ океанъ поглощаѳтъ разбившуюся объ утесъ свою же волну >. Ту же мысль Надсонъ развиваетъ и въ статьѣ «Поэты и критика>. «Наивная и страстная душа» —Надсонъ думалъ своимъ разсужденіемъ всѣхъ успокоить, всѣхъ усадить по мѣстамъ, такъ чтобы никому въ обиду не было и всѣ чувствовали себя равными, какъ братья, но разнствующими по заслугамъ и силамъ. Зачѣмъ смѣяться надъ «парнасцами»,—размышляѳтъ онъ, забывая вирочемъ, что теперь надъ ними ужъ не смѣются, —они тоже поэты, только маленькіе, узенькіѳ, хотя могутъ обладать даже очень большими талантами. «Парнасцы> едва ли, однако могли, благосклонно согласиться на отводимыя имъ молодымъ собратомъ полирѣвторыя роли. Да и не то, что настоящіе < парнасцы> —гг. Фетъ, Полонскій, Майковъ, пронесшіе свой культъ красоты въ непоколебленномъ видѣ сквозь всякія смутныя и соблазнительный времена, —поэты гораздо болѣе молодые, хотя и постарше всетаки Падсона, отнюдь не раздѣляютъ мнѣнія безвременно погибшаго юноши. Статья «Поэты и критика» была напечатана въ 1884 г. Въ томъ же году, совершенно отъ нея независимо и даже безъ всякаго о ней упоминанія, на страницахъ кіевской газеты «Заря> возгорѣлась любопытная полемика по вопросу о задачахъ и цѣнности поэзіи. Дѣло шло не о стихотворствѣ только, а о поэзіи въ широкомъ смыслѣ слова. Открылъ кампанію г. Бѣлинскій (Ясинскій). Открылъ онъ ее, повидимому, совершенно случайно, «не предвидя отъ сего никакихъ послѣдствій». Онъ просто написалъ замѣтку по поводу напечатаннаго въ «Ребусѣ» отрывка изъ «Исповѣди» гр. Л. Толстого. Вотъ тѣ мѣста этой замѣтки, который нужны для нашей цѣли: «Была полоса въ жизни нашей молодой интеиигенціи, когда искусство отрицаюсь, красоту считали пустякомъ, и отвѣтовъ на «проклятые вопросы» искали въ курсахъ политической экономіи. И я стоялъ въ этой полосѣ. Мнѣ казалось, что время будетъ безвозвратно потеряно, если я возьму романъ и прочитаю его. Я почти не зналъ Тургенева, не зналъ Гончарова, не зналъ Льва Толстого, не говоря уже о заграничныхъ романистахъ и поэтахъ. Но я зналъ, то есть читалъ Милля, Бокля, Спенсера, Дарвина, Маркса и множество другпхъ умныхъ книжекъ. Долженъ сказать, что жизнь мнѣ казалась ужасно скучной. Это потому, что я самъ скучалъ, задыхаясь въ пыльной атмосферѣ кабинетной учености. И не я одинъ. У меня былъ товарищъ, который былъ еще болѣе ревностнымъ отрицателемъ, чѣмъ я. Оаъ ничего не признавалъ, кромѣ физіологіи. Но какъ разъ наканунѣ экзамена онъ увлекся. «Похожденіями Рокамболя> и торжественно провалился, получивъ изъ физіологіи двойку! Слава Богу, мнѣ тоже не удалась карьера ученаго—благодаря Льву Толстому. Я до сихъ иоръ не могу забыть ошеломляющаго виечатлѣнія, которое произвела на меня «Анна Каренина». Точно волшебная панорама, развернулась передо мною жизнь цѣлаго общественнаго слоя, трепещущая избыткомъ крови, мяса, залитая яркимъ свѣтоиъ, полиая изумительныхъ художественныхъ подробностей, жизнь, нередъ которою всѣ курсы политической экономіи, физіологіи, психологіи не стоятъ, по моему, выѣденнаго яйца. Вотъ гдѣ истинная наука, подумалъ я, проникнутый благоговѣніемъ къ имени художника... Цѣль искусства, которому Толстой съ такимъ талантомъ служить, заключается вовсе не въ томъ, чтобы
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4