599 сочиншія н. к. что стихотворная форма сама по сѳбѣ, независимо отъ содержанія, есть но только не <языкъ боговъ», а просто пустяки. Ну дай весело, должно быть,въ то время было людямъ, такъ вотъ они и забавлялись. А теперь мы продѣлываемъ эти фокусы съ мрачною серьезностью, точно и взаправду дѣло дѣіаемъ. И я еще взялъ образчики у гг. Андреевскаго и Фофанова, стихотворцевъ во всякомъ случаѣ видныхъ, а еслибы вызвать къ рампѣ когонибудь изъ заднихъ рядовъ тысячи и одного поэта, такъ мы еще и не такое услышали бы. Приведемъ ужъ еще одно стихотвореніе г. Фофанова. Поэтъ развиваетъ ту смѣлую мысль, что продажная женщина не есть женщина, потому что Эдема намъ Не отверзаетъ она безконечнаго; Это зюй геній, ниспооіанный демоиошъ. Затѣмъ слѣдуетъ положительная часть стихотвор енія, —положительно е о иредѣл еніе женщины: Женщина—кроткое божье созданіе, Женщина—мать, Магдалина смущенная, Та, чья отерла коса благовонная Ноги Исуса въ часы нокаянія; Женщина—отблескъ мерцаиія майскаго, Лучъ золотой надъ гробницами тлѣнія, Женщина—тѣнь изъ селенія райскаго, Женщина—счастье, любовь и прощеніе. Г. Фофановъ очевидно хотѣлъ сказать чтото очень лестное о женщинѣ, но посмотрите какое безсиліе сознательной мысли сквозитъ изъ подъ этого набора словъ, расположенныхъ въ версификаторскомъ отноіпеніи безукоризненно. Вы видите, что какой то непонятный «отблескъ мерцанія майскаго» попалъ сюда единственно потому, что онъ хорошо риѳмуетъ съ—<тѣнь изъ селенія райскаго»; что не будь риѳма одема намъ> и «демономъ» такъ соблазнительна для уха, такъ можетъ быть и весь смыслъ стихотворенія получилъ бы совсѣмъ другой характеръ. Вы, конечно, видали слабосильныхъ пловцовъ, которые, намѣтивъ себѣ цѣль, плывутъ къ ней, правильно и даже красиво взмахивая руками, но на самомъ дѣлѣ теченіе относитъ ихъ совсѣмъ въ сторону, и они, наконецъ, дѣлаютъ только видъ, что плывутъ именно туда, куда хотѣли. Такъ и многіе изъ нашихъ стихотворцевъ плывутъ исключительно по стихійному теченію риѳмъ и размѣра, по направленно, указываемому сочетаніемъ пріятныхъ звуковыхъ впечатлѣній. Чтобы вполнѣ оцѣнить значеніе этого обстоятельства, сдѣлаемъ слѣдующій опытъ. Г. Мережковскій есть одинъ изъ видныхъ нашихъ молодыхъ поэтовъ. Мысль его почти всегда ясна, стихомъ онъ владѣетъ прекрасно. Есть у него, между прочимъ, поэма «Протопопъ Аввакумъ», частью предстаМИХАШЮВОКАГО. 600 вляющая стихотворный пересказъ извѣстнаго «Житія протопопа Аввакума, имъ самимъ написаннаго». Возьмемъ у г. Мережковскаго эпизодъ, въ пересказѣ котораго онъ хотѣлъ быть вполнѣ близкииъ къ подлиннику, и посмотримъ насколько ему удалось достигнуть этой вцолнѣ точно определенной цѣли. У Аввакума: <И сидѣлъ три дня, не ѣдъ, не пилъ, во тьмѣ сидя, кланялся на цѣпи, не знаю, на востокъ, не знаю, на западъ. Никто ко мнѣ не приходилъ, токмо мыши и тараканы, и сверчки кричатъ, и блохъ довольно. Бысть же я въ третій день пріалченъ, сирѣчь ѣсть захотѣлъ, и послѣ вечерни-ста предо мною не вѣмъ ангелъ, не вѣмъ человѣкъ—и по се время не знаю — токмо въ потемкахъ молитву сотворилъ и, взявъ меня за плечо, съ цѣпію къ лавкѣ привелъ и посадилъ и ложку въруки далъ, хлѣбца немножко и штецъ далъ похлебать, зѣло превкусны хороши, и реклъ мнѣ: «полно, довлѣетъ ти ко укрѣпленію». Да и не стало его, двери не отворились и его не стало, дивно только человѣкъ, а что же ангелъ? ино нечему дивиться, вездѣ ему не загорожено». У г. Мережковскаго: Я три дня лежаіъ безъ пищи,— наступиіъ четвертый день... Былъ то сонъ или видѣнье,—я не вѣдаю... Сквозь тѣнь— Вижу двери отворились и волною хлынулъ свѣтъ, Кто то чудный мнѣ явился, въ ризы бѣіыя одѣтъ. Онъ принесъ коврижку хлѣба, онъ мнѣ далъ немного щецъ : „На, Еетровичъ, ѣшь родимый!" и любовно, какъ отецъ, Омотритъ въ очи, тихо пальцы онъ кладетъ мнѣ на чело, И руки прикосновенье братски—нѣжно и тепло. И счастливый, и дрожащій, я припалъ къ его ногамъ, И края святой одежды прижнмалъ къ моимъ устамъ. И шепталъ я, какъ безумный: „дай мнѣ муки претерпѣть, Свѣтъ-Христосъ, родной, желанный, —за тебя би умереть! " Сравните эти два отрывка. Во-первыхъ, у г. Мережковскаго пропущена одна черта, въ высшей степени для Аввакума характерная, —скорбь о томъ, что, сидя въ темнотѣ, онъ не зналъ, на востокъ или на западъ онъ молился. Это, пожалуй можетъ быть объяснено тѣмъ, что г. Мережковскій вообще по своему передѣлалъ историческаго Аввакума: вытравилъ изъ него фанатизмъ обрядности и его^ даже на кострѣ увѣщевавшаго народъ, что спасеніе въ двуперстномъ, раскольничьемъ крестномъ знаменіи, сдѣлалъ проповѣдникомъ чистой любви. Можно, конечно, возражать противъ такого обращенія съ исторіей, но намъ теперь до этого дѣла
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4