41 ВОЛЬТКРЪ-ЧЕЛОВѢКЪ и ѵоа ВІаИ 211 Віаіі. Всѣ его силы и способности замерли, въ немъ говорить только жажда зданія, и притомъ знанія буквеннаго, ампирическаго, исключительно фактическаго. Онъ совершенно счастливъ, потому что имѣетъ возможность пріобрѣтать знанія, а до осмысленія фактическаго матеріала ему нѣтъ никакого дѣла. До какой степени Вагнеръ далекъ отъ жизни, отъ человѣка, лучше всего видно жзъ превосходной, высоко комической сцены приготовленія Гомункула. Вагнеръ съ жаромъ объясняетъ Мефистофелю, что если изъ нѣсколькихъ сотъ веществъ, БигсЬ Мізсііші^—йѳші аи? Мівсііип^ котиіг ее ап— Беп Мѳцксііѳіізіой ' ^ѳіпасЫісЬ. сотропіѳгѳп, Іп ѳіпѳіі ЕоІЬѳй ѵѳііийегѳп ІІп(І ііт ё:еЬ.огі^ соЬоЫегеп, ~ то получится человѣкъ. Вагнеръ твердо увѣренъ, что этотъ научный способъ приготовленія человѣка совершенно вытѣснитъ саособъ вульгарный. Звѣри, говоритъ онъ конечно, не отстанутъ отъ первобытнаго способа дѣлать дѣтей и будутъ по прежнему искать въ немъ наслажденія, но человѣкъ будетъ на будущее время имѣть болѣе чистое и высокое прожсхожденіе. Такъ празднуетъ имянины сердца человѣкъ науки для науки. Съ этимъ комическимъ образомъ не можетъ идти въ сравнѳніе и знаменитый докторъ Акакія, предлагавшій, напримѣръ, построить латинскій городъ для облегченія изученія латинскаго языка. Но если Вагнеръ празднуетъ имянины сердца по поводу открытія научнаго способа приготовленія людей, то онъ тутъ же выростаетъ до положенія бойца, потому что отнынѣ уже не удовлетворяется дѣйствительностыо, по крайней мѣрѣ, на пунктѣ фабрикаціи людей. Конечно, ему предстоитъ быть разбитымъ, какъ предстоитъ пораженіе проповѣдникамъ моральнаго воздер-, жанія. Тѣ расходятся съ дѣйствительностыо на томъ же самомъ пунктѣ. Имянцнникинатуралисты, люди науки для науки, братски протягиваютъ руки имянинникамъ экономистамъ, людямъ богатства для богатства. Знаменательное совпадете: и тѣ, и другіе готовы принести въ жертву своимъ идоламъ именно то, чего люди никогда не отдадутъ и не могутъ отдать, пока не перестанутъ быть людьми и не превратятся въ машины. Вагнеръ забжтъ, потому что оставляетъ въ своемъ существованіи множество пустыхъ пространствъ, не жмѣя чѣмъ ихъ наполнить. Фаустъ, напротжвъ, разбжтъ, потому что рвется изъ границъ человѣческаго бытія и ставитъ дѣйствительности требованія невозможный. Подъ знаніемъ «всего > онъразуВОЛЬТЕРЪ-МЫСЛИТЕЛЬ. 42 мѣетъ не безцѣльное и безсвязное вагнеровское знаніе безчисленныхъ формъ бытія, но ж не знаніе законовъ явленій—^единственной доступной человѣку области знанія. Фаустъ хочетъ знать сущность вещей и при - ходить въ отчаяніѳ, видя, что этого рода знаніе ему не дается. Онъ обращается къ магіи, но и то неудачно! Тогда онъ рѣшается на самоубійство. Это глубоко вѣрная черта, оправданная исторически и психологически. Вотъ, какъ описываетъ свое состояніе человѣкъ, на себѣ жспытавшій ѣаейіииі ѵііае: «Я былъ молодъ, жилъ умѣренно, но душа моя была какъ будто скована тоской. Тяжелыя думы, —я не знаю, откуда онѣ взялись —занимали мой умъ: что будетъ со мною по смерти? буду я нѣчто или ничто? атомъ безъ воспоминая о прошедшей жизни? Быть можетъ, я буду существовать, не. существуя, не зная тѣхъ, кто существуетъ, и нѳ будучи самъ имъ извѣстенъ? Буду ли я тѣмъ же, чѣмъ былъ до рожденія? Былъ ли сотворенъ міръ? Что было до его сотворенія? Если онъ вѣченъ въ прошедшемъ, онъ вѣченъ и въ будущемъ. Если онъ имѣлъ начало, онъ долженъ жмѣть и конецъ. Но что будетъ послѣ его разрушенія? Тишина, забвенье иди что-нибудь такое, чего мысль человѣческая нѳ въ состояніи себѣ представить?» (См. Вгіегге йе ВоіашопЬ; Ви зиісісіс ей сіе 1а Гоііе виісісіе, 246). На всѣ подобные вопросы для человѣка нѣтъ отвѣта. Человѣкъ разбитъ, если онъ, задавая ихъ природѣ, настолько смѣлъ, добросовѣстенъ и уменъ, чтобы убѣдиться, какъ убѣдился Фаустъ, въ своемъ безсиліи, но не можетъ разъ навсегда порѣшжть съ этою областью непознаваемаго. Человѣкъ забжтъ, если онъ нолагаетъ, что рѣшилъ эти вопросы, и съ лакированной физіономіей поднимаетъ заздравный бокалъ въ честь той или другой метафизической системы. Эти страшные вопросительные знаки поднимаются въ тѣ моменты исторической жизни народовъ и жизни отдѣльныхъ недѣлимыхъ, когда прославленный пржнципъ раздѣленія труда, отрѣзавъ уже умственную дѣятельность отъ фжзичёскаго труда, дробитъ и самую умственную дѣятельность, возстановляетъ другъ противъ друга опытъ ж размышленіе. Въ такіе моменты разбитый Фаустъ имѣетъ полное право называть забитаго Вагнера «жалчайшимъ изъ смертныхъ», который Міі; ^іѳг^ѳг Напй. пасЬ Зсііаігѳп §таЪі;, Ші ігоіі ізі;, лѵепп ег Еѳё-ѳп\ѵйгтѳг йікіеі! Но Фаустъ не останавливается на этомъ презрѣніи къ неосмысленному эмпиризму. Онъ идетъ дальше и распространяетъ свое презрѣніе на опытъ и наблюденіе, недающіе ему того, чего онъ совершенно неза-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4