597 дневникъ читателя. 598 шеніяии. Имъ давалось легко то, что нынѣ можетъ быть получено только съ величайшжмъ трудомъ, только исключительными людьми, да и то не вполнѣ. Древніѳ могли заключать свое несложное законодательство въ условную, іѣсную оболочку ритма и риѳмы, а попробуйте-ка это сдѣлать теперь со сводомъ законовъ. Точно также и въ другихъ отношеніяхъ рамки стихотворной рѣчи оказались слишкомъ узкими и тѣсными, ихъ по необходимости прорвала «презрѣнная проза >, которая, правда, не ласкаетъ уха музыкальною размѣренностью и созвучіями, но за то лучше, вѣрнѣе, точнѣе говоритъ сознанію. Извѣстныя приподнятыя состоянія чувства будутъ вѣроятно всегда выливаться въ стихотворную форму и, помимо нашего сознанія, дѣйствовать на насъ, читателей и слушателей, путемъ нравственной заразы, возбуждая въ насъ то именно настроеніе, которое овладѣло самямъ авторомъ. Такъ вѣдь и музыка дѣйствуетъ и недаромъ въ древности музыка и поэзія сливались въ одно цѣлое. Но, по мѣрѣ усложненія жизни и по уѣрѣ роста сознанія, проза натурально оттѣсняетъ стихотворную рѣчь на второй планъ, и если бы наша нынѣшняя метроманія въ самомъ дѣлѣ могла знаменовать собою возрожденіе «золотого вѣка», то только въ смысдѣ съуженія сферы дѣятельности сознанія. Смотря на вещи съ этой стороны, можно, пожалуй, припомнить и метроманію душевно- больныхъ, поврежденность сознрнія которыхъ не только не мѣшаетъ стихотворству, а даже помогаетъ ему, вызываетъ его. И право, нѣкоторые наши поэты безпредметною виртуозностью своихъ стиховъ заставляютъ иногда задуматься... Вотъ, напримѣръ, стихотвореніе г. Андреевскаго, стихотворца несомнѣнно талантливаго: Я громко сѣтовалъ въ пустынѣ: „Кто будетъ близокъ мнѣ отнынѣ, Какъ были близки сердцу вы?и Мнѣ эхо вторило: „увы?" „Какъ буду жить больной н скучный, Томимъ печалью неотлучной И рядомъ горестныхъ юдит?" Мнѣ эхо вторило: „одииъ!" „Но гдѣ укр-лться? Міръ—могила, Мнѣ жизнь без^ѣльная постыла. Гдѣ прежній блескъ н шумъ и рай?" Сказало эхо; „умирай' 1 '} Риѳмы, какъ видите, богаіѣйшія, даже до перехода въ каламбуръ, вообще техническая сторона дѣла безукоризненна. Но вѣдь она безукоризненна и въ слѣдующемъ стихотвореніи одного иеъ больныхъ Реньяра: І'аітѳ 1е іеи йе 1а Роидеге Не сіигапі; раз, таів реШапі; Ьа іииіее езі: асге йе ^оиѣ, Маів Лев сѳпйгев іе: Іа Рои о'егге Он реиі; іігег ен «'атизапі; Веих зоиз Л'ип зеі дгігіаѵе іоиі, Ве зоиЛе, ип зеі диі Іаѵе іоиі. Конечно, разница огромная, и именно та разница, что въ стихотвореніи больного рѣшительно никакого смысла нѣтъ, а въ стихахъ г. Андреевскаго' его найти можно. Но вѣдь зато же больной есть больной и заключенъ въ спеціальное заведеніе для душевно-больныхъ, а г. Андреевскій находится въ здравомъ умѣ и твердой памяти, такъ что, если не ошибаюсь, съ успѣхомъ исполняетъ обязанности присяжнаго иовѣреннаго... Или вотъ стихотвореніе г. Фофанова, подъ заглавіемъ «Сонъ жизни». Разъ, младенцемъ милымъ, Онъ при блескѣ бальномъ Задремалъ спокойно Въ кресіѣ на зарѣ... А проснулся хилымъ Старикомъ печальнымъ На постели гнойной, Въ жалкой конурѣ! Можетъ быть вы будете счастливѣе или проницательнѣе меня, но я долго бился надъ этими восеиью строчками, ища въ нихъ какого-нибудь смысла, и такъ и не нашелъ. Какъ это могло случиться, что «онъ» въ младенческомъ возрастѣ заснулъ «при блескѣ бальномъ въ креслѣ на зарѣ> (и чего нянька смотрѣла?), а потомъ проснулся старикомъ «на постели гнойной...» Не знаю, рѣшительно не знаю. Я пробовалъ искать тутъ какуюнибудь аллегорію и тоже не нашелъ. Секретъ открылся для меня только тогда, когда я обратилъ вниманіе на несовсѣмъ обычный норядокъ расположенія чрезвычайно богатыхъ риѳмъ: строчки риемуютъ черсзъ три на четвертую. И повидимому только для этого фокуса и написано все стихотвореніе. Въ концѣ пятидесятыхъ и въ началѣ шестидесятыхъ годовъ у насъ во множествѣ продѣлывались еще и не такіе версификаторскіе фокусы. Не говоря объ изумительной виртуозности риѳмъ (помню, напримѣръ, такую: «разъ въ трактирѣ ѣлъ суш, сидя, я; суиъ былъ сладокъ, какъ субсидія»), писались стихотворенія, который можно было съ одинаковымъ удобствомъ читать сверху внизъ и снизу вверхъ; стихотворенія, подобранныя изъ такихъ русскихъ словъ, что въ общемъ выходило похоже на итальянскій языкъ; стихотворенія составныя— изъ отдѣльныхъ стиховъ разныхъ ■ иоэтовъ, каковые стихи, однако, связывались въ одно техническое, версификаторское цѣлое единствомъ размѣра и риѳмы, при полномъ и иногда очень забавномъ безсмысліи содержанія всего произведенія, и проч. и проч. Но все это дѣлалось просто на смѣхъ, съ цѣлью показать,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4