595 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 596 ■Ц; йі! ! І!|ІРпінІ' ! І і І 1 : ;і-. І іі г к: !й| і і 1^1 : : йі 1 щ ІІ і купли-продажи совершаѳтъ. «Пѣвецънебесъ» г. Ясинскаго поступаетъ совершенно правильно, оставляя свои <святыя томденія и сердца сладостньш тревоги > въ полной неизвѣстности. И если этотъ идеалъ трудно достижимъ, такъ ужъ вѣдь такова особенность всѣхъ широкихъ идеаловъ, ибо слабъ человѣкъ. Въ настоящее время мы не только не видимъ осуществленія этого идеала или даже только приближенія къ нему, а напротивъ того присутствуемъ при необыкновенномъ урожаѣ стихотвореній, то есть при чемъ-то такомъ, что какъ разъ прямо противорѣчитъ высокому идеалу г. Ясинскаго: напишетъ человѣкъ десятка три-четыре стихотвореній и, не довольствуясь тѣмъ, что напечатаетъ ихъ въ журналахъ, или тѣмъ, что ни одинъ журналъ не взялъ ихъ для печати, устраиваетъ изъ нихъ книжку, сборникъ, и ждетъ, чтобы «толпа, шумя, рукоплескала». Самъ пѣвецъ «пѣвца небесъ», г. Ясинскій жжветъ въ разладѣ съ своимъ идеаломъ и можетъ быть даже не вѣритъ въ него. Но это ничего. Идеалъ въ всякомъ случаѣ поставленъ, идеалъ ясный, опредѣленный, логически законченный... Приглядываясь къ этому идеалу, мы безъ труда увидимъ, что ужъ, кояечно, не въ этомъ пунктв происходить возрожденіе «золотого вѣка», если оно вообще, разумѣется, происходитъ. Такой идеалъ въ первобытный времена былъ немыслимъ. Образцы древнѣйшей поэзіи суть вмѣстѣ съ тѣмъ образцы интимнѣйшаго общенія съ жизнью, съ «грѣшнымъ міромъ>. Въ стихотворную форму облекались миѳы, законы, исторія, мораль. Какая-нибудь Магабарата или Рамайяна слагались именно затѣмъ, чтобы сохранить память о достопамятномъ, научить людей поучительному, возбудить враждебный чувства къ врагамъ, воспѣть милость или гнѣвъ боговъ по отношенію къ грѣшному міру. Когда впослѣдствіи изъ смутной массы колективнаго народнаго творчества кристаллизировались отдѣльныя личности поэтовъ, они опять-таки отнюдь не порывали связей съ жизнью, не рвались отъ нея въ надзвѣздную высь — <къ дадекимъ огненнымъ мірамъ, туда, гдѣ нѣтъ тоски зѳмной>. Напротивъ того. Некоторые изъ нашихъ поэтовъ любили рисовать могучіе образы этихъ своихъ духовнихъ предковъ. Такъ пушкинскій пророкъ получаетъ «жало мудрыя змѣи> взамѣнъ языка «и празднословнаго, и лукаваго», сугдь пылающій» —взамѣнъ «трепетнаго сердца», и наконецъ, священный . завѣтъ —«обходя моря и земли, глаголомъ жечь сердца людей». Лермонтовскій пророкъ, правда, удаляется въ пустыню, но не потому, что презираетъ толпу, а единственно потому, что толпа его выгнала. Призваніеже свое онъ полагаетъ отнюдь не въ томъ, чтобы летать по поднебесью, а въ томъ, чтобы < провозглашать любви и правды чистая ученья». Представте себѣ изумленіе, а можетъ быть, и очень бурное негодованіе такого древняго поэта, еслибы ему сказали, что его идеалъ состоитъ въ модчаніи, чтобы «ни разу пѣснью вдохновенной онъ слухъ земной не усладилъ»! Онъ бы, можетъ быть, просто ничего не понялъ въ этомъ «идеалѣ» и во всякомъ сдучаѣ отвергъ-бы его, какъ отвергъ-бы и гораздо болѣе сдабыя формы презрѣнія къ толпѣ и черни. Конечно, и онъ презирадъ, можетъ быть, «порочную толпу», но онъ громилъее, скорбѣлъ объ ней и, значитъ, не порывалъ съ ней связей. Самодовлѣющая, въ себѣ,въ «звукахъ сладкихъ» замыкающаяся поэзія есть относительно новое явленіе. Нова и наглядность противорѣчія идеала съ дѣйствительностью, состоящаго въ воспѣваніи молчанія пѣвца. Извѣстное противорѣчіе идеала съ дѣйствитедьностью неизбѣжно, иначе идеалъ не былъ бы идеаломъ,но вѣдь не до такой-же степени. Пѣвецъ, который не поетъ, это, конечно, довольно странно и было бы еще страннѣе въ ту отдаленную пору, когда поэты были сплошь и рядомъ вмѣстѣ съ тѣмъ и пѣвцами въ буквальномъ смыслѣ слова. Но ужъ если бы древній поэтъ рѣшилъ, что въ какомънибудь смыслѣ лучше молчать, чѣмъ пѣть, такъ онъ, дѣйствжтедьно. замолчадъ бы, а не стадъ бы сладкозвучно распѣвать о томъ, что хорошо не пѣть. Древность характеризовалась именно цѣльностью, отсутствіемъ разлада между сдовомъ и дѣломъ, намѣреніемъ и исполненіемъ. Да, если обиліе стихотворцевъ знаменуетъ собою возрожденіе чего-то изъ «золотого вѣка», то это возрождающееся что-то ужъ никакъ не состоитъ въ отношеніи поэзіи къ жизни, на сколько оно, это отношеніе, выразилось въ «Пѣвцѣ небесъ» г. Ясинскаго и въ другихъ, менѣе энергическихъ формахъ презрѣнія къ порочной толпѣ и грѣшному міру. Свѣтъ, однако, не клиномъ сошопся на стихотвореніи г. Ясинскаго и нѣсколькихъ ворчливыхъ восклицаніяхъ другихъ современныхъ поэтовъ. Надо поближе вглядѣться въ нынѣшнюю поэзію вообще, прежде чѣмъ произносить какія- нибудь общія сужденія. А разговоръ о золотомъ вѣкѣ, пожалуй, лучше и совсѣмъ бросить. Въ самомъ дѣлѣ, понятно, что первобытная пѣдьность и наивность творчества нынѣ достижима только развѣ для геніадьнаго поэта, который могъ бы такъ же легко справиться съ теперешнею многосложностью эдементовъ душевной жизни, какъ древніе поэты справлялись съ современными имъ простыми отно-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4