591 СОЧИНЕНШ Н. К. МИХАЙЛОВСЕАГО. 592 сказъ, лврика и эпосъ. Мало того, въ отдаленной древности отвлеченная, философская мысль, фактическое знаніе и постановленія закона также облекались въ сверкающія одежды ритма и риѳмы. Остатокъ этоё первобытной склонности мы и теперь видимъ въ народныхъ поговоркахъ и пословжцахъ, сохраняющихъ древнія лравовыя и мораль ■ ныяистины, стародавнія наблюденія природы, историческія воспоминанія и проч. въ формахъ пѣкоторыхъ созвуіій и размѣренной рѣчи. Такіе же осколки старины представляютъ собою причитанья и заговоры, —тоже болѣѳ или менѣе скандированные ж риомованные. По свидѣтельству путешественниковъ, размѣренная рѣчь и созвучія родственны уму и нынѣшнихъ дикарей, и не просто род - ственны, а какъ бы священны въ ихъ глазахъ. А отсюда, пожалуй, ужъ и недалеко до купчихи Антрыгиной, которая «въ стихи очень вѣруетъ, потому, говоритъ, коли что стихами написано, ужъ это вѣрно: значитъ, отъ души человѣкъ писалъ, безъ всякой фальши». Не мѣшаетъ замѣтить, что и дѣти очень любятъ и легко усвомваютъ стихотворную форму, на чемъ и основаны извѣстные мнемоническіе фокусы въ родѣ «много есть именъ на із тазсиііпі депегів: рапіз, різсів, сгіпіз, йпіз» и т. д. или; « бѣлый, бѣдный, блѣдный бѣсъ убѣжалъ поспѣшпо въ лѣсъ» и проч... И если теперь насъ обуяла манія стихотворства; если мы, вообще лѣнивые на книжное производство и потребленіе, въ теченіе послѣднихъ двухъ-трехъ лѣтъ произвели и потребили по истинѣ огромное количество поэзіи (см. прошлый дневникъ); если мы нзучаемъ или предлагаемъ изучать русскую исторію въ стихахъ (сборникъ г. Вейнберга), «рыдаемъ и хохочемъ» въ стихахъ (сборникъ г. Соколова) и еще разныя разности въ стихахъ дѣлаемъ, —то не означаетъ ли все это нѣкотораго возвращенія въ первобытное состояніе? Задаю себѣ этотъ удивительный вопросъ вполнѣ, такъ сказать, объективно, въ томъ смыслѣ, что само по себѣ возвращеніе къ первобытному состоянію еще не покрывается понятіями зла иди добра. Можетъ быть оно и зло, а можетъ быть и благо. По крайней мѣрѣ объ этомъ можно спорить. Когда Вольтеръ ядовито писалъ Руссо, что, при чтеніи его размышленій о прелестяхъ первобытнаго состоянія, такъ и забираетъохотапобѣжатьначетверенькахъ. — Еэльтеръ имѣлъ въ виду совсѣмъ не тѣ стороны дѣла, который занимали Руссо. И пожалуй оба были правы и оба неправы, — одинъ въ своей ироніи, другой въ своемъ паѳосѣ. Конечно, не все было добро зѣло на зарѣ исторіи человѣчества, когда сязыкъ <5оговъ> былъ исключительнымъ или преимущественнымъ орудіемъ словесности. Было напротивъ того и много прямо звѣрскаго: между прочимъ, вѣдь въ тѣ времена люди людей ѣли. Съ другой стороны, однако, должны же быть какія нибудь основанія для тѣхъ страстныхъ обращѳній назадъ, къ лежащему гдѣ-то въ исторической дали «золотому вѣку», какими увлекались Руссо и другіе не послѣдніе въ своемъ родѣ люди серьезной мысли и горячаго чувства. Мы знаемъ далѣе, что и многіе путешественники, совершенно чуждые всякой политикѣ, привозятъ свѣдѣнія о чуть не райскомъ житьѣ-бытьѣ дикарей и съ грустью отмѣчаютъ, въ параллель ему, нашу цивилизацію, какъ источник'!, всякаго рода бѣдъ; знаемъ, что и въ средѣ этой цивилизапіи низшіе классы общества, наименѣѳ ею затронутые, возбуждаютъ въ людяхъ высшей цивилизаціи зависть и упованія многими сторонами своей жизни. Должны быть наконецъ какіе нибудь резоны и у того достойнаго вниманія факта, что почти всѣ сколько нибудь замѣчательныя теоріи прогресса, исходя изъ самыхъ разнообразныхъ отправиыхъ пунктовъ, оперируя надъ самымъ разнообразнымъ матеріаломъ и имѣя въ виду самыя равнообразныя, общія или частныя теченія исторической жизни, —приходятъ къ формулѣ трехчленнаго дѣленія исторіи; причемъ послѣдній фазисъ, будущее, рисуется въ вндѣ нѣкотораго возрожденія перваго фазиса—болѣе или менѣе отдаленнаго прошлаго (Вико, Гегель, Контъ, Луи-Бланъ, Лассаль). Тема эта во всей своей обширности не подлежитъ, разумѣется, обсужденію здѣсь, въ скромномъ даевникѣ читателя, да еще но поводу такого всетаки не очень первостепенной важности предмета, какъ обиліе въ наша дни стихотворцевъ. Я тронулъ эту тему, признаться, только во избѣжапіе нѣкоторыхъ нареканій. Поэты склонны думать иди по крайней мѣрѣ говорить, что «толпа», то есть всѣ мы, нздагающіе свои мысли и чувства «презрѣнной прозой» норовимъ ямъ всякія пакости дѣлать, завидуемъ имъ, преслѣдуемъ ихъ, не способны да и не хотимъ оцѣнить. -Такъ ужъ изстари повелось. Да и теперь вотъ г. Ясинскій говоритъ о «черни скучной и презрѣнной», среди которой поэтъ додженъ «дни черные влачить». Г. Фофановъ скорбитъ о своемъ «стягѣ»; «увы! измаранъ онъ кругомъ глаголами толпы порочной». Г. Мережеовскій восклицаетъ; «Молчи, поэтъ, молчи; толпѣ не до тебя!» Г. Минскій, памятующій, что даже «поцѣлуи поэта священны», съ мелахонлической ироніей замѣчаетъ: «Слишкомъ рано поэтъ, ты родился!.. Слишкомъ поздно, поэтъ, ты родился!» Очень требовательны, мнительны и ревнивы господа поэты. Поэтому-то, натолкнувшись на фактъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4