39 СОЧИНЕНИЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 40 поразительной правильности ея хода. А машина, между тѣмъ, пожираетъ сотни тысячъ людей въ качествѣ топлива и предоставляетъ имъ только право горѣть въ своей утробѣ, горѣть безъ мысли и безъ устали, чтобы не остановился поразительно правильный ходъ машины... Это ли не предательство? Экономическія имянины разрастаются до имянинъ философскихъ, когда имянинники начинаютъ говорить о благихъ цѣляхъ благой природы, противъ которой прати и невозможно, и грѣшно. Само собою разумѣется, что трудно быть имянинникомъ всестороннимъ, т.-е. праздновать и философскія, и историческія, и юридическія, и политическія, и экономическія, и всякія другія имянины сердца. Весьма часто случается, что боецъ и имянинникъ сочетаются въ одной и той же личности. Блистательный примѣръ такого сочетанія далъ міру Сервантесъ въ образѣ ДонъКихота. Требованія храбраго ламанчскаго рыцаря не удовлетворяются дѣйствительностью, онъ не приспособляется къ средѣ; съ энергіей, вполнѣ достойной избраннаго имъ дѣла, онъ стремится^ напротивъ, приспособить среду къ себѣ, поднять ее на высоту своего идеала. Донъ-Кихотъ боецъ, но онъ разбитъ, разбитъ жизнью. Донъ-Кихогь, мечтавшій внести въ міръ счастіе и любовь, миръ и справедливость, оплеванъ, и вотъ уже три вѣка его худая, блѣдная, битая фигура служитъ посмѣшищемъ для старыхъ и малыхъ. Донъ-Кихотъ разбитъ не потому, чтобы требованія его были чрезмѣрны и неисполнимы, а потому, "что рыцарь избрадъ невѣрные пути для достиженія своего идеала и затѣмъ прииялъ средство за цѣль. Въ одномъ мѣстѣ онъ очень опредѣленно и ясно развиваетъ программу своей дѣятельности. Онъ говоритъ именно, что нѣкогда на землѣ царили любовь, довольство, счастіе, справедливость, но съ теченіемъ времени міръ развратился, явились сильные и слабые, сильные стали давить слабыхъ, понадобились судьи, судьи обратились во взяточниковъ и т. д. Наконецъ для прекращенія всѣхъ этихъ золъ явилось странствующее рыцарство, «къ которому и я имѣю честь принадлежать» заключаетъ Донъ-Кихотъ Въэтойпрограммѣ очевидны двѣ ошибки: во-первыхъ, увѣренность въ томъ, что исторія человѣчества уже прошла фазисъ идеальнаго развитая, и, во-вторыхъ, вѣра въ странствующее рыцарство, какъ въ орудіѳ обновленія міра. Но Донъ-Кихотъ не только крѣпко вѣруетъ въ это орудіѳ, но, увлекаясь обстановкой рыцарства, мало-но-малу возвышаетъ его со ступени орудія, средства, на ступень самостоятельной цѣли. Первичная цѣль- — обновленіе міра часто становится на второй планъ и даже совершенно стушевывается, уступая мѣсто иреданіямъ и обета - новкѣ странствующаго рыцарства. Такъ, ламанчскій герой избираетъ себѣ «даму сердца > единственно потому, что того требуютъ рыцарскіе уставы, а между тѣмъ, служеніе Дульцинеѣ поглощаетъ значительную долю его силъ и энергіи. Между Донъ-Кихотомъ и его первичною цѣлью выростаетъ цѣлая стѣна. первоначальное назначеніе которой было только помочь достиженію цѣли; но увлеченный самымъ процессомъ стѣны, ДонъКихотъ поднимаетъ ее такъ высоко, что изъ-за нея первичная цѣль только чутьчуть видна. И въ тѣ минуты, когда дѣло идетъ объ оцѣнкѣ явленій, имѣющихъ спеціальную связь съ его ісіёе йхе—съ странствующимъ рыцарствомъ,смѣлый боецъ ДонъКихотъ оказывается чистокровнымъ имянинникомъ. Такъ, избитый, онъ находитъ въ себѣ достаточно рыбьей игривости, что - бы утверждать, что побои., нанесенные дубинами и другими не рыцарскими инструментами, не суть даже собственно побои. Такъ, избавивъ мальчика отъ иобоевъ пастуха хозяина, Донъ-Кихотъ гордо отъѣзжаетъ прочь въ полной увѣренности, что исполнилъ свою задачу странствующаго рыцаря и что испуганный пастухъ не посмѣетъ повторить свое насиліе. А между тѣмъ, едва Донъ-Кихотъ успѣлъ отъѣхать, произнося имянинный тостъ въ честь рыцарства, какъ пастухъ опять привязываетъ мальчика къ дереву и бьетъ его до полусмерти. <Такимъ образомъ Донъ-Кихотъ церѳсѣкъ уже одно зло на землѣ», тонко замѣчаетъ Сервантесъ. Вотъ въ чемъ лежитъ тайна вѣчной жизни образа Донъ-Кихота, вотъ въ чемъ заключается глубокій трагизмъ его комической фигуры, и вотъ чего, между прочимъ, не понималъ Вольтеръ, когда говорилъ: если вамъ грустно, прочтите ДонъКихота и смѣйтесь. Намъ пора бы уже обратиться къ Вольтеру, но передо мной встаютъ еще два поэтическіе образа, достойные составить кадриль съ Донъ-Кихотомъ и Санчо Пансо. Они здѣсь не помѣшаютъ. Я говорю о мастер скихъ фигурахъ Фауста и Вагнера. Оба они горятъ одной и той же жаждой знанія, оба хотятъ знать «все>. Но какая разни ца въ пониманіи этого «всего». Фаустъ, изучившій, по его словамъ, и философію, и медицину, и юриспруденцію, и теологію, остается съ горечью сознанія, что онъ ничего не знаетъ. Вагнеръ съ самодовольствомъ замѣчаетъ: 2таг -№6188 ісіі ѵіеі , сіосіі шбсМ' ісЬ аііез чѵіззеп. Вагнеръ —эмпирикъбуквоѣдъ. Онъ не знаетъ высшаго нас лаж - денія, какъ переходить ѵоп ВисЪ т ВисН, X
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4