561 ДНЕВННЕЪ ЧИТАТЕЛЯ. 562 нѣе тебѣ придется, когда ты полетишь съ незасдуженнаго пьедестала, а мнѣ твоихъ боковъ не жалко. И наоборотъ, писатель, способный говорить тѣиъ языкомъ страстнаго вѳлнеиія, къ которому прибѣгаетъ г. Скабичевскій въ выжецитированиомъ отчетѣ о романѣ г. Муравдина, долженъ быдъ-бы разразиться громомъ и молніей «трекдятыхъ типовъ» и т, п. по адресу лиллипутовъ иди пролиться цѣлымъ дождемъ горыщхъ сдезъ, если онъ чувствуетъ и признаетъ себя однимъ изъ адресатовъ. Мнѣ кажется, это было-бы натурально... Я не знаю, почему г. Скабичевскимъ овладѣваетъ такое необыкновенное волненів;, когда рѣчь идетъ о блескѣ, величіи, силѣ, и почему миръ и спокойствіе нисходятъ въ его душу при размышленіи о лилдипутахъ. Но вотъ, что меня занимаетъ. Почтенный критикъ негодуетъ, конечно, на мнимое величіе, на внѣшній блескъ, на незаслуэюенные пьедесталы. Слѣдуетъ, можетъ быть, поэтому разсуждать такъ: всѣ мы лиддипуты; лидлипутъ скромный, признающій себя таковымъ, достоинъ воякаго почтенія, а прочіе, которые несогласны удовлетвориться положѳніемъ лиллпнута и пробуютъ размахивать крыльями, достойны лишь негодованія, ибо по нынѣшнему нашему литературному лиллипутскому времени только и возможно, что мнимое величіе, внѣшній блескъ, незаслуженный пьедестадъ. Отсюда выводъ: никто не долженъ пытаться выскочить изъ лиллипутскаго болота, ибо все равно не выскочишь. Г. Скабичевскій обратилъ, между прочимъ , вниманіе на сдѣдующее стихотвореніе г. Минскаго; Я боюсь разсказать, какъ тебя я люблю. Я боюсь, что, подслушавши повѣсть мою, Легкій вѣтеръ въ вустахъ вдругъ, въ веселіи пьяномъ, Полетптъ надъ землей ураганомъ... Я боюсь разсказать, какъ тебя я люблю. Я боюсь, что, подслушавши повѣсть мою, Звѣзды станутъ недвижно средь темнаго свода И висѣть будутъ ночь безъ исхода... Я боюсь разсказать, какъ тебя я люблю. Я боюсь, что, подслушавши повѣсть мою. Мое сердце безумья любви ужаснется И отъ счастья и мукп порвется... Г. Скабичевскій видитъ въ этомъ стихотвореніи претензію на что-то титаническое, а такъ какъ, дескать, г. Минскій есть лидлипутъ, то и нечего ему такъ много воображать объ себѣ, будто отъ новѣсти его любви вѣтеръ ураганомъ разыграется и т. п., — никакихъ такихъ событій не произойдетъ. Совершенно справедливо! навѣрное никакихъ переворотовъ стихій повѣсть любви г. Минскаго не вызоветъ. Но, я думаю, не потому собственно, что онъ дидлинутъ, ибо и повѣсть любви гиганта изъ гигантовъ тоже останется безъ вліянія на метеородогическія и астрономическія явденія. Но что вы будете дѣлать съ поэтами! Испоконъ вѣку хватали они въ этомъ отношеніи черезъ край и прибѣгади къ гипербодическимъ выраженіямъ. Вотъ, наиримѣръ, Гейне выражадъ жеданіе вырвать съ корнемъ огромную сосну, обмакнуть ее въ кратеръ Везувія и огненными буквами написать на небѣ имя возлюбленной. Не лиддппутъ, кажется, былъ Гейне, а всетаки привести этотъ пданъ въ исполненіе не могъ бы въ дѣйствитедьности, —просто врадъ покойникъ, хвасталъ. Любопытно, что и самъ онъ зналъ, что вретъ и хвастается, и возлюбленная знала, и мы всѣ знаемъ, а всетаки... Еще любопытнѣе, что не только поэты, а и прозаики, и даже тѣ, кто, подобно модьеровскому герою, вою жизнь говорятъ прозой, не зная что такое проза, —въ минуты прииоднятаго чувства прибѣгаютъ къ метафорамъ и гиперболамъ, которыхъ никоимъ образомъ не могутъ и не помышляютъ оправдать своимъ поведеніемъ, но которымъ можно вѣрить (можно, конечно, и не вѣрить), какъ условному выраженію приподнятаго чувства. Если я повторю своей возлюбленной обѣщаніе лермонтовскаго Демона: «я опущусь на дно морское, я поднимусь за облака», —то даже лидлипутка не подумаетъ, что я намѣренъ поступить въ водолазы или летать на воздупшомъ шарѣ; не подумаетъ потому, что это будетъ сказано въ извѣстномъ, особенномъ настроеніи. Это-то настроеніѳ, имѣющее своимъ основаніемъ дѣйствительный придивъ силъ и доступное всѣмъ дюдямъ, поэты объективируютъ въ своихъ произведеніяхъ, отнюдь не всегда выражая при этомъ свои дичныя чувства. Надо замѣтить, что приведенное стихотвореніе г. Минскаго входить въ составъ цѣдой группы стиховъ, имѣющей общее загдавіе: < Съ восточнаго » . Но нашъ почтенный критикъ не спускаетъ и Востоку, тому Востоку, который яркостью и чрезвычайностью своихъ красокъ и контуровъ всегда манндъ къ себѣ и великановъ-поэтовъ, въ родѣ Пушкина и Лермонтова. Онъ и Востокъ же лаетъ присоединить къ вдадѣніямъ Лидлипутіи, дабы и тамъ господствовали диллипутскіе добрые нравы и любящій человѣкъ не вводилъ-бы въ заблужденіе любимую женщину обѣщаніемъ опуститься иа дно морское, когда онъ на самомъ-то дѣдѣ вовсе не думаетъ поступать въ водолазы... Да, въ Лилдипутіи господствуютъ добрые нравы. Ыѣтъ, впрочемъ, не господствуютъ, а только должны господствовать. По крайней мѣрѣ, г. Скабичевскій вынужденъ читать своимъ современникамъ - соотечественникамъ сдѣдующую мораль: «Частыя перемѣны женъ, мало того, что требуютъ большой траты
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4