559 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВ ОЕАГО. 560 щійся къ жизни, бѳзпорядочно, но неустанно сверкающій своииъ огромнымъ таяантомъ. Нѳ вѣка вѣдь какіе-нибудь прошли и со смерти . Оотровскаго —звѣзды первой величины, Достоевскаго —болѣзненной и жестокой, но уже, конечно, не лиллипутской силы. Я упоминаю только общепризнанныя вершины литературы, воздерживаясь отъ указаній на силы еще окончательно не опредѣлившіяся, и думаю, что литература, въ которой живутъ и дѣйствуютъ даже только приведенныя имена, имѣетъ право оскорбиться титуломъ лиллипута. Жизнь, текущая внѣ литературы, находится ж внѣ моей компетенціи, какъ «читателя», а потому и касаться ея я не могу, но еслибы могъ, указалъ бы и теперь такія явленія, которыя грѣшно ж стыдно обзывать лиллипухскими. Это —что касается фактической стороны дѣла. Затѣмъ я не вижу никакого резона внушать молодымъ писателямъ, да и читателямъ, что они лиллипуты, и что кругомъ все лиллипуты и время такое лиллипутское, и нечего тутъ не подѣлаешъ. Когда г. Скабичевскій говоритъ объ себѣ, что онъ лиллипутъ, —это дѣлаетъ честь его искренности и скромности, хотя можетъ быть уже въ самомъ опубликованіи этого сужденія о себѣ есть извѣстная доля нескромности. Когда г. Скабичевскій высказываѳтъ г. Минскому, что тотъ лиллипутъ,—онъ въ своемъ правѣ, поскольку судъ этотъ поддерживается аргументами: вѣренъ онъ или невѣренъ по существу,' —критикъ имѣетъ право такого суда. Мало того, если у человѣка существуетъ убѣжденіе, что настало всеобщее лиллипутство, такъ отчего же его и не заявить. Но по такому случаю плакать можно, можно укорять себя и другихъ, гнѣваться, бичевать такъ или иначе все лиллипутское племя или скорбѣть объ немъ, но ужъ никакъ не съ спокойствіемъ и почти удовольствіемъ заявлять: я лиллипутъ, ты тоже лиллипутъ и всѣ мы лиллипуты, и оставимъ всѣ попытки поднять глаза къ небу, —ростъ нашъ вершковый и дѣло наше тоже вершковое. Нѣкто пищетъ мнѣ, что фельетонъ г. Скабачевскаго непріятно поражаетъ не тѣмъ, что онъ обзываетъ всѣхъ и все лиллипутами, а тѣмъ, что онъ это дѣлаетъ, «точно имянины сердца празднуетъ» Упоминаю объ ѳтомъ потому, что не хочу приписывать себѣ чужой вѣрной характеристики, а она въ самомъ дѣлѣ вѣрна. Если бы еще г. Скабичевскаго Богъ особенно спокойнымъ, безстрастнымъ темпераментомъ надѣлилъ, такъ на нѣтъ и суда нѣтъ. А то вотъ, напримѣръ, къ какимъ страстнымъ порывамъ и изліяніямъ способенъ почтенный критикъ. Въ литератур номъ обозрѣніи «Новостей» отъ 19 ноября, между прочимъ, читаемъ: «Ну, а теперь поговоримъ о людяхъ, много о себѣ душающихъ, о людяхъ кичащихся, людяхъ вѣчно стоящихъ на какомъ-нибудь пьедестальчішѣ и любующихся на самихъ себя... Ахъ, господа, какъ ненавижу я васъ всѣхъ отъ всей моей души, съ какимъ сладострастнымъ насіажденіемъ готовъ я при всякомъ удобномъ случаѣ унизить васъ, сдернуть съ пьедестала, показавши всю картоннооть вашего мнимаго веіичія!.. Они всегда останутся моими врагами болѣе, чѣмъ политическими, ~ врагами по человѣчеству!.. И въ то же время, разъ я вижу въ литературѣ одну лишнюю казнь, совершаемую кѣмъ-либо изъ беиетрпстовъ надъ подобнаго рода трекжятыиъ типомъ, я прихожу въ неописанный восторгъ, я впередъ подкупленъ въ пользу подобнаго произведенія, я упиваюсь имъ, сквозь пальцы смотря на всѣ его недостатки>. Вѣдь это—громъ и молнія! это—почти страшно! И по какому случаю шумъ? По случаю романа г. Муравлина «Около любви>, въ которомъ авторъ должно быть уже разъ въ десятый повторяетъ свой первый романъ. «Треклятый типъ», который такъ волнуетъ почтеннаго критика и къ униженно которато онъ относится съ такимъ «сладострастнымъ наслажденіемъ», весьма посредственно вопдощенъ въ образѣ нѣкоего чиновника Раховского, человѣка большого себялюбія и вмѣстѣ съ тѣмъ большой низости. «Приходить въ неописанный восторгъ > тутъ во всякомъ случаѣ не отъ чего, «упиваться» — рѣшительно нечѣмъ, и особенно такому опытному критику, какъ г. Скабичевскій, а онъ приходить въ «неописанный восторгъ», онъ «упивается». Въ другомъ литературномъ обозрѣніи («Новости» отъ 26 ноября), онъ съ тѣмъ же «сладострастнымъ наслажденіемъ > останавливается на тѣхъ страницахъ романа г-жи Безродной «Минувшее >, гдѣ разоблачаются низость и безсердечіе Луши, блещущей «красотой и талантомъ первостепенной европейской піанистки», и Петра Васильевича, «воображающаго себя геніальнымъ скульпторомъ». Можно бы указать и другіе фельетоны г. Скабичевскаго, въ которыхъ звучитъ та же страстная нота. И въ то же время почтенный критикъ готовъ спраздновать имянины своего сердца», или, по крайней мѣрѣ, не чувствовать никакого волненія по такому прискорбному поводу, что онъ самъ, почтенный критикъ, есть лиллипутъ и все кругомъ лиллипуты... Мнѣ кажется, что человѣкъ, способный столь по малой мѣрѣ хладнокровно относиться къ такому горестному открытію, долженъ былъ-бы еще хладнокровнѣе смотрѣть на «мнимое величіѳ», лѣзущее на «пьедестала. Онъ могъ бы спокойно и увѣренно говорить: лѣзь, батюшка, на пьедесталъ, выше лѣзь, «дабы всѣмъ видѣнъ былъ», выше лѣзь, потому что если ты въ самомъ дѣлѣ величина, такъ тамъ тебѣ и мѣсто, а если ты величина мнимая, такъ тѣмъ боль-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4