545 ДНЕВНИКЪ ЧИТАТЕЛЯ. 546 бы быть не только не отмѣчены, но даже не замѣчены ею самою. Это проистекаетъ изъ ея твердаго рѣшенія быть вполнѣ правдивою. Такъ она сама думаете да такъ оно и есть, но, независимо отъ этого, есть еще и другая причина такой щепетильной правдивости; Башкирцева просто не умѣетъ отличить главное содержаніе своего дня отъ его случайныхъ, мимолетныхъ, совсѣмъ маленькихъ подробностей. У нея нѣтъ въ распоряженіи такого общаго руководящаго принципа, который помогъ бы ей разобраться въ впечатлѣніяхъ дня съ точки зрѣнія ихъ значительности или незначительностидля нѳя самой даже. Она записываетъ просто все, что ей придетъ въ голову въ ту минуту, когда она пшпетъ. Вдругъ ни съ того, ни съ сего напишетъ: «пріѣхалъ Гамбетта>, —то есть въ Парижъ пріѣхалъ, —и больше ничего, никакихъ комментарій, хотя дневникъ ея вообще вовсе не имѣетъ характера дѣтописи маленькихъ политическнхъ событій. Просто вспомнилось газетное извѣстіе, что Гамбетта пріѣхалъ. А то вдругъ вспомнится платье, въ которомъ она сегодня была, и платье описывается съ необыкновенною подробностью, каковое описаніе вдругъ обрывается и уступаетъ мѣсто размышленіямъ о Божьемъ величіи. Не удивительно, что при такомъ способѣ веденія дневника, въ немъ встрѣчается масса никому не интересныхъ вещей и масса противорѣчій. Противорѣчія эти объясняются отчасти этимъ способомъ веденія дневника, то есть записываніемъ безъ разбора разныхъ мелочей, который только мелькаютъ въ душѣ: всякій, кто вздумалъ бы подчеркивать разныя свои смутныя и мимолетным ощущенія, оказался бы исполненнымъ противорѣчій. Но Башкирцева противорѣчитъ себѣ и въ главныхъ, основ - ныхъ чертахъ по той простой причинѣ, что она собствено ни во что не вѣритъ. Было бы довольно забавно сопоставить различная страницы ея дневника, на которыхъ она разсуждаетъ о религіозныхъ и политическихъ темахъ. Но лежачаго не бьютъ и изъ пушки по воробьямъ не стрѣляютъ. Есть, оддако, область, въ которой Башкирцева—не воробей. Это—область искусства, живописи. На зтомъ поприщѣ она пожала въ Парижѣ лавры, говорить, совсѣмъ необыкновенные для иностранца,—ея картины получали высшія награды на выставкахъ, а одна пріобрѣтена, въ виду ея выдающихся достоинствъ, государствомъ въ національную собственность. И это въ двадцать лѣтъ, когда впереди у человѣка такъ много. Мы видѣли, что работа успокоила смятенную душу Башкирцевой, однако не совсѣмъ. Значитъ, всетаки либо работа не есть окончательно тихое пристанище и залогъ Соч. н. к. МаХАЙЛОВСКАГО, т. "VI. счастья, либо въ работѣ Башкирцевой быдъ какой-то изъянъ. И, конечно, былъ! Перечитывая тѣ страницы дневника, гдѣ Башкирцева размышляетъ объ задачахъ иусдовіяхъ своего искусства (напримѣръ, ІГ, 365, 371, 380 —390), проникаешься необыкновеннымъ чувствомъ жалости къ этому талантливому, но несчастному человѣку, который бьется, какъ птица въ клѣткѣ, въсѣтиобуревающихъ ее сомнѣній и недодуманностей. То ей кажется, что настоящая задача искусства состоитъ въ воспроизведеніи дѣйствительности, какъ она есть и какая попадется на глаза, лишь бы воспроизведете было жизненно и вѣрно, что все дѣло въ исполненіи. То для нея исполненіе отодвигается на задній планъ, и дороже всего становится мысль, тема произведенія искусства. Такія мысли, такія темы и стоятъ передъ ней, какъ перѳдъ художникомъ, живьемъ; она, напримѣръ, вподнѣ ясно видитъ свои будущія картины —Марія Магдалина и другая Марія вдвоемъ, ночью^ у гроба Господня; Маргарита посдѣ первой встрѣчи съ Фаустомъ. Какъ художникъ, и художникъ недюжинный, она видитъ своимъ умственнымъ окомъ эти образы, они мучатъ ее, требуя своего воплощенія, но при всемъ стараніи выразить словами—чѣмъ это собственно хорошо, привлекательно, какъ художественная задача, —она не можетъ этого сдѣлать. Она можетъ только сказать, что это что-то «великое», «простое», «.человѣчное*. Подчеркнувъ въ одномъ мѣстѣ это послѣднее слово, она прибавляетъ: «не смѣйтесь, да вы и не засмѣетѳсь, еслипоймете». Эти слова могли бы быть поставлены эпиграфомъ ко всему дневнику Башкирце ■ вой. Есть въ немъ надъ чѣмъ посмѣяться, много есть легкомысленнѣйшаго вздора и пустяковъ, но въ концѣ концовъ, подводя итоги этой короткой жизни, вы не засмѣетесь, если поймете. Ея талантъ, —я не могу судить о его размѣрахъ, но онъ, конечно, былъ, —остался безъ оплодотворенія тѣмъ великимъ принципомъ, котораго она не имѣда и которому хотѣла бы служить до послѣдней капли крови. Она понимала, что такіе принципы есть, что есть изъ-за чего людямъ жить, умирать и работать, и чувствовала въ себѣ для этого достаточную силу (только бы не оказаться «неизвѣстной героиней>, этого ужъ она никакъ переварить не можетъ). За малымъ дѣло стало—самаго-то этого верховнаго, дорогого принципа не было. Вся ея обстановка съ момента рожденіядо момента смерти не только не дала ей такого принципа, —все равно какого, въ чемъ бы онъ ни состоядъ,—но отнимала всякую возможность добыть его. А силы болыпія, онѣ просятся наружу, рвутся къ дѣятельности; 18
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4