543 сочинешя н. к. мйхайловскаго. 544 счастлива, потому что незаполненные уголки ея души получили свое удовдетвореніѳ. Она сама не понимала, чего ей не хватаетъ, и только сама жизнь показала, что ей не хватало активной, цѣдесообразной деятельности, то есть труда. Какъ только онъ явился на сцену, —пассивное воспріятіе впечатлѣній всяческаго блеска отошло на задній планъ, и муки прикончились... Не совсѣмъ, однако, прикончились. Башкирцева была слишкомъ искалѣчена всей своей прежней жизнью съ трехлѣтняго возраста и даже съ самаго рожденія, чтобы самостоятельно вылечиться, опираясь на самое себя. А умирая въ двадцать три года, она была все іакъ же сиротлива, какъ и во всю свою недолгую жизнь, и не было около нея ни единаго человѣка, который бы ей, калѣкѣ, хоть костыль преддожилъ. Поэтому припадки самообожанія и мечты о пьедесталѣ не совсѣмъ прекратились, а только сократились. Впрочемъ, увѣренность въ свопхъ необъятныхъ сидахъ и въ томъ, что на какомъ бы понрйщѣ она ни выступила, ей стоитъ только придти и увидѣть, чтобы побѣдить, —эта болѣзненная увѣренность, пожалуй, совсѣмъ исчезла. Да иначе и быть не могло; работа есть слишкомъ осязательная проба настоящаго размѣра силъ, чтобы а 1а 1оп§ие оставлять мѣсто иллюзіямъ самоувѣренности. Съ изумительною откровенностью заноситъ Вашкирцева въ свой дневпикъ всѣ муки зависти, который она испытывала по отношенію къ одной своей даровитой и работящей товаркѣ-соперницѣ, нѣкоѳй Брело (Вгекіаи). И вообще нельзя сказать, чтобы она вполнѣ утихомирилась, нашла въ трудѣ тихое пристанище отъ душевныхъ бурь. Ее всетаки по временамъ что-то мучительно грызетъ и куда-то, —невѣдомо куда, — тянетъ. Со стороны дѣло виднѣе. Въ январѣ 1881 года она пишетъ: Я еще нѳ поняла, какъ можно отдать свою жизнь за любимое существо, существо смертное, ради котораго вы жертвуете собой, потому что любите его... Но за то я понимаю, что можно претерпѣть всѣ мученія и умереть за принципъ, за что-нибудь такое, что можетъ улучшить положеніе людей вообще. Я бы защищала всѣ эти прекрасный вещи (Чоиіез сез Ьеііез сііозев) во Франціи, какъ и въ Россіи. Отечество идетъ послѣ человѣчества; національныя различія, это въ концѣ-концовъ только бттѣнки, а я всегда стою за упрощеніе и расширеніе вопросовъ... Я съ полною откровенностью признаюсь, что не желала бы быть неизвѣстной героиней, но клянусь вамъ, что отдала бы послѣднюю каплю крови для спасенія какогонибудь велнкаго принципа, который былъ бы мнѣ дорогъ». За полгода до смерти она возвращается къ этой темѣ, но уже откидываетъ космополитическія идеи въ сторону: «Ксѵие йез іеих топсіез посвящаетъ статью нашему Толстому, и мое русское сердце трепещетъ отъ радости. Статью эту написалъ де-Вогюэ, бывшій секретарь посольства въ Россіи, изучавшій нашу литературу и нравы и уже напечатавшій нѣсколько замѣчательныхъ статей о моей великой и прекрасной родинѣ. —А ты, жалкая, ты живешь во Франціи! Если ты любишь свою прекрасную, великую Россію, поѣзжай туда и работай для нея. —Я тоже работаю на славу своей страны... А! если бы у меня былъ такой талантъ, какъ у Толстого! Но еслибы у меня не было, моей живописи, я поѣхала бы! честное слово, поѣхала бы! Но моя работа поглощаетъ всѣ мои силы». Всему этому надо вѣрить, какъ и Вообще надо вѣрить искренности Башкирцевой. Но дѣло не въ этомъ что она стала бы дѣлать въ Россіи, не о томъ, какой принципъ могъ бы получить для нея верховную цѣну. Дѣло въ томъ, что у нея такого принципа нѣтъ,, и въ этомъ заключается безъисходное горе ея съ виду блестящаго существованія, Дневникъ Башкирцевой представляетъ единственный въ своемъ родѣ сіоситепі Ьитаіп, какъ сказалъ бы Зола. Подводя итогъ любому своему дню, каждый человѣкъ вспомнитъ, что кромѣ главнаго содержанія этого дня, опредѣляемаго какимъ-нибудь событіемъ, какою-нибудь заботою или радостью, у васъ мелькали въ теченіе дня въ головѣ разныя оборванный мысли, которыя не легко привести въ связь между собою и съ главнымъ содержаніемъ. Тутъ были, можетъ быть, моментальный, зачаточный колебанія въ томъ. что вы вообще считаете святымъ и чему вы искренно и долго служите; были смутныя ощущѳнія такого свойства, что въ нихъ неловко и стыдно признаться; были глупости и шалости мысли, мимолетныя впечатлѣнія и ощущенія. Все это, какъ невѣдомо откуда приходитъ, такъ невѣдомо куда и уходитъ, и человѣкъ вполнѣ искренній, вполнѣ добросовѣстный, имѣетъ право, оставаясь наединѣ съ своею совѣстью, игнорировать огромную часть всѣхъ этихъ мимолетностей и смутностей, останавливаясь, главнымъ образомъ, лишь на опредѣленныхъ и крупныхъ чертахъ своей душевной жизни^ Башкирцева идетъ гораздо дальше. Она заноситъ въ свой дневникъ самые разнообразные вздоры и мелочи, пережитые въ теченіе дня, и дѣлаетъ это съ безпощадностыо, по истинѣ удивительною. Она пришпиливаетъ къ бумагѣ такія свои ощущенія, чувства, мысли, которыя, отнюдь не дѣлая ей чести въ этомъ пришпиленномъ видѣ, смѣло могли
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4