639 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСЕАГО. 540 догадывалась о возможности такихъ не блестящихъ вещей. Оттого-то она, можетъ быть, и за дневникъ принялась и довела эту скучную задачу до самой смерти. Мнѣ кажется, что дневники вообще должны вести или очень бездѣльные, или очень одинокіе, сиротливые люди. Дневникъ—иди забава человѣка, у котораго много свободнаго времени, или—убѣжище человѣка-сироты, которому, какое бы многолюдство его ни окружало, не съ кѣмъ подѣдиться своимъ интимнымъ. Башкирцева была и то, и другое. Какъ ни торопилась она неизвѣстно куда, нетерпѣливо и страстно считая потерянные дни, мѣсяцы, годы, свободнаго времени у нея было, конечно, вдоволь. Икакънибыла она постоянно окружена людьми, она была въ сущности сирота безъ призора и помощи. На нѣкоторое время Башкирцеву выручило стеченіе обстоятельствъ. Она серьезно начала учиться живописи. Толчокъ къ этому былъ данъ частью внутреннею потребностью творчества, инстинктивнымъ давленіемъ таланта, а частью все тѣмъ - же желаніемъ блистать и достигнуть пьедестала не мытьемъ, такъ катаньемъ. Но, войдя во вкусъ дѣла, Башкирцева замѣчаетъ въ себѣ черезъ нѣкоторое время рѣзкую перемѣну. Не то, чтобы она сожгла все, чему поклонялась, и поклонилась всему, что сжигала, но, разъ она серьезно принялась за работу, самая обстановка труда вноситъ въ ея жизнь нѣчто новое. Сначала она отмѣчаетъ это обстоятельство даже съ нѣкоторою грустью. Она пшпетъ: «Я думала, что рождена быть счастливою во всемъ, теперь вижу, что я во всемъ несчастна. Это рѣшительно то же самое, только совсѣмъ наоборотъ. Съ тѣхъ поръ, какъ я знаю, чего мнѣ держаться, жизнь очень сносна, и я не горюю больше. Ужасно было постоянное разрушеніе иллюзій, ужасно было натыкаться на змѣй тамъ, гдѣ разсчитываешь найти цвѣты. Но эти вещи закалили меня до равнодушія... Виѣсто розоваго, получилось сѣрое, вотъ и все. Надо рѣшиться и успокоиться, Я не узнаю себя. Это не минутное чувство, а я въ самомъ дѣлѣ стала такая. Мнѣ даже не нужно богатства. Двѣ черныя блузы въ годъ, бѣлья на недѣлю, самая простая пища, только бы свѣжая, да чтобы въ ней поменьше луку было, и возможность работать. Экипажа никакого не надо: въ омнибусѣ и пѣшкомъ... Но, зачѣмъ же жить въ такомъ случаѣ? Зачѣмъ? А, Вогъ мой,—въ надеждѣ на лучшіе дни, а эта надежда насъ никогда не покидаетъ. Все относительно. Въ сравненіи съ моими прошедшими муками, настоящее прекрасно... Иногда мнѣ приходитъ въ голову нарядиться, прогуляться, показаться въ оперѣ, на выставкѣ. Но я сейчасъ же спрашиваю себя: къ чему это? И все разсыпается прахомъ». Старая закваска еще сказывается, и Башкирцева по временамъ мечтаетъ, напримѣръ, о салонѣ на манеръ салона г-жи Рекамье, но почва подъ ея ногами, повидимому. все твердѣетъ. «Я очень занята, —пшпетъ она,—и очень довольна. Я теперь вижу, что мучилась отъ бездѣлья. За послѣднія три недѣли я работала въ мастерской съ восьми часовъ до полудня, нотомъ дѣлала какіе-нибудь эскизы, или читала, или занималась музыкой и къ десяти часамъ ни на что уже больше не годилась, какъ спать. Вотъ существованіе, при которомъ забудешь, что жизнь коротка. Если эта страсть къ работѣ продолжится, я объявляю себя вполнѣ счастливой. Я обожаю живопись, и нѣтъ у меня никакихъ поползновеній къ отдыху или лѣни. Я довольна!» Этотъ перѳворотъ случился съ Башкирцевой въ началѣ 1879 г.; нерѳворотъ не коренной и не окончательный, но всетаки съ этихъ поръ дневникъ ведется въ общемъ гораздо болѣе спокойнымъ тономъ, а безобразный выходки самомнѣнія и самообожанія значительно убываютъ и въ количественномъ, и въ качѳственнояъ отношеніи. Нѣкоторое успокоеніе Башкирцева нашла въ работѣ... Есть истины, который неловко высказывать, потому что онѣ слишкомъ банальны. Дважды два, безспорно, четыре, и именно, потому, что это такъ безспорно истинно, предъявленіе этой истины было бы столь же комично, какъ попытка взламывать отворенную дверь. Есть другія истины, неудобный по совершенно противоположной причинѣ,— по неподготовленности собесѣдниковъ, которые назовутъ ихъ въ лучшемъ случаѣ парадоксами, а то такъ и ересью, смѣшною или вредною. Есть наконецъ истины, который страннымъ образомъ сочетаютъ въ себѣ неудобства обоего рода. Къ числу такихъ двусмысленныхъ, парадоксально-банальныхъ истинъ принадлежитъ то ноложе ■ ніе, что счастіе человѣка заключается въ трудѣ. Съ одной стороны, это банальнѣйшая истина, которую всѣмъ намъ съ ребяческихъ лѣтъ внушаютъ въ пронисяхъ, въ поучительныхъ книжкахъ, въ словесныхъ наставленіяхъ. Но когда мы благополучно оканчиваемъ свое низшее и среднее образованіе и приступаемъ къ высшему, да даже и раньше этого момента, когда мы только знакомимся съ самой жизнью, мы на каждомъ шагу встрѣчаемъ опроверженіѳ этой банальной истины, которую намъ старались усвоить единовременно съ таблицей умноженія. Мы видимъ тружѳниковъ, отнюдь не счастливыхъ, и совершенно счастливыхъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4