535 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 536 <Въ концѣ концовъ я нѳ высокаго мнѣнія о себѣ, какъ о художникѣ, и сама себѣ это говорю (въ надеждѣ ошибиться). Прежде всего, если бы я вѣрила въ свою геніадьность, мнѣ бы не на что было жаловаться. Но это слово «геніі» такъ огромно, что мнѣ смѣшно писать его, говоря о себѣ Еслибы я вѣрила, что я геші, я была бы сумасшедшая. Но пусть! Я не вѣрю въ свою геніальность, но надѣюсь, что свѣтъ въ нее повѣржтъ» (И, 517). Все это откровенно до наглости, и если человѣкъ этакое рѣшается про себя заносить въ дневникъ, такъ намъ въ данномъ случаѣ очевидно нечего опасаться обычнаго недуга дневниковъ —кокетничанья, рисовки. Рисовка есть, это несомнѣнно, но она сопровождается совершенно откровеннымъ разсказомъ о томъ, какъ, когда и гдѣ рисовался и кокетничалъ авторъ. Чѣмъ другимъ, а фальшивымъ скромничаньемъ Башкирцева не грѣшна. Она не считаетъ нужнымъ маскироваться, потому что совершенно увѣрена въ своихъ достоинствахъ, въ которыхъ должны утонуть всѣ комическія и вообще невыгодный для нея подробности. Она прямо говоритъ это въ предисловіи и затѣмъ свидѣтельствуетъ всѣмъ своимъ дневникомъ. Предисловіе написано ровно за полгода до смерти и оканчивается такъ: «Если я умру неожиданно для себя, въ моихъ ящикахъ будутъ рыться, найдутъ дневникъ, прочтутъ его и уничтожатъ, и отъ меня не останется ничего, ничего, ничего! Это меня всегда ужасало. Ж.ить, имѣть столько самолюбія, страдать, плакать, бороться и въ концѣ —забвеніе! забвеніе... какъ будто я никогда и не существовала. Если мнѣ жить недолго, и я не успѣю прославиться, этотъ дневникъ заинтересуетъ натуралистовъ. Это всегда любопытно —жизнь женщины, изо дня въ день, безъ фальши, какъ будто никто въ мірѣ не долженъ этого читать и вмѣстѣ съ тѣмъ съ желаніемъ быть прочитанной; потому что я увѣрена, что меня найдутъ симпатичной... и я говорю все, все. А иначе, стоитъ-ли? Впрочемъ, всѣ увидятъ, что я говорю все». Башкирцева есть отпрыскъ богатой и родовитой семьи. Съ дѣтства она жида среди какихъ-то крупныхъ семейныхъ неурядицъ, сущность которыхъ не совсѣмъ ясна. Дѣвочку очень баловали. Какой-то гадальщикъ предсказалъ, что она будетъ «звѣздой>. Съ тѣхъ поръ, какъ она себя помнитъ, съ трехъ лѣтъ, ее окружали какими-то разговорами о ея будущемъ величіи. То она, разодѣвшись въ материны кружева, изображала нзъ себя знаменитую балерину, и весь домъ любовался на ея танцы, то величала своихъ куколъ королями и королевами. Это тяготѣніе къ величію или, точнѣе сказать, къ пьедесталу, къ подмосткамъ, къ возвышенному надъ прочими людьми положенію стадо навсегда едва ли не самою рѣзкою, опредѣляющею чертою ея характера. Она не знаетъ наслажденія выше того, которое дается восторгомъ толпы, и пріурочиваѳтъ къ нему даже сладость любви. —«Слова любви, —пишетъ она, —стоятъ всѣхъ зрѣлищъ на землѣ, за исключеніемъ тѣхъ, въ которыхъ мы сами составляемъ зрѣлище. Да и тутъ есть нѣчто въ родѣ любовной манифестаціи: на васъ смотрятъ, вами любуются, и вы распускаетесь, какъ цвѣтокъ на солнцѣ». Она постоянно зааята размышленіями о своей карьерѣ и, чрезвычайно страстно относясь къ своей цѣли—быть зрѣлищемъ, въ высшей степени спокойно и хладнокровно взвѣшивастъ средства для ея достиженія. Что лучше въ этомъ смыслѣ: выйти замужъ за богатаго и знатнаго человѣка и блистать заимствованнымъ отъ него блескомъ въ придачу собствепнымъ достоинствамъ, или же, напротивъ, купить себѣ мужа и добиваться блеска своими талантами? Если купить мужа, то гдѣ это лучше сдѣдать? и т. д. и т. д. (Мнмоходомъ сказать, размышляя объ этомъ послѣднемъ вопросѣ, Башкирцева приходить къ заключенію, что хуже всего это сдѣлать въ Россіи; «купленный русскій былъ бы ужасенъ», а очень годятся для этого «итальянские князья»). Среди разныхъ вздоровъ на эти темы, то смѣшныхъ, то дрянныхъ, но отнюдь не симпатичныхъ, какъ ожидала сама Башкирцева, часто встрѣчаются ноты другого свойства. Башкирцева горько жалуется, что до двѣпадцати лѣтъ ее баловали, исполняя ея малѣйшія желанія, но никогда не думали о ея воспитаніи. Она много читала, но безъ всякой помощи со стороны, безъ всякихъ указаній, что и когда попадется подъ руку. Не смотря на много читаніе и умѣнье блеснуть при случаѣ то стихомъ изъ Шекспира, то подлинной латинской цитатой, она поразительно невѣжественна. Ея религіозныя и политическая убѣжденія колеблятся отъ малѣйшаго дуновенія вѣтра. Она монархистка при встрѣчѣ съ Викторомъ-Эммануиломъ, республиканка на похоронахъ Гамбетты, соціалистка по прочтеніи «Аззошоіг» Зола. Она вѣритъ и не вѣритъ въ Бога, смотря по тому, какъ пдутъ ея дѣла. Не берусь судить о ея взглядахъ на произведенія живописи и скульптуры, но что касается ея сужденій о литературѣ, то они достаточно характеризуются слѣдующимъ. Прочитавъ уже въ годъ своей смерти въ первый разъ «Войну и миръ» Толстого (невидимому, во французскомъ переводѣ), она съ восторгомъ восклицаетъ: «Маіа с'е8І; соште 2о1а!..» И тѣмъ не менѣе, это чрезвычайно бога-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4