533 ДНЕВНИКЪ ЧИТАТЕЛЯ. 534 того, что двѣнадцати лѣтъ Башкирцѳва была влюблена въ какого-то герцога Н., съ которымъ никогда не говорила и котораго видѣла только издали, а позже, иозволивъ себѣ поцѣловаться съ однимъ молодымъ человѣкомъ, кается и казнитъ себя за это такъ много и сильно, что просто таки надоѣдаетъ читателю. Самый строгій моралиста, вамѣтитъ, что испытываемыя по этому случаю дѣвушкою угрызенія совѣсти слишкомъ напряженны сравнительно съ размѣрами поступка. И это очень характерно для Вашкирцевой. Если она психопатка, то психопатія ея выражается, главнымъ образомъ, чрезвычайною возбудимостью и излишнею подвижностью чувства, пожалуй, съ нѣкоторымъ уклономъ по направленію къ маніи величія. А это отнюдь не такія черты, которыя выдѣляли бы ее, въ качествѣ исключительно психіатрическаго субъекта, изъ той общей жизни, которою всѣ мы живемъ,—изъ нашихъ волненій и упованій, горей и радостей. Мало того. Чрезмѣрная возбудимость чувства, усиленно и рѣзко подчеркивая нѣкоторыя явленія, можетъ иногда способствовать большему выясненію именно ихъ общаго, общечеловѣческаго значенія. Надо только помнить, что ^человѣкъ», просто человѣкъ, есть штука довольно рѣдкая, ибо на каждомъ изъ насъ лежитъ болѣе или мѳнѣе яркая и рѣвкая печать тѣхъ особенностей, даже уродливостей, которыя исторически копятся въ окружающей и вліяющей на насъ средѣ. Великосвѣтскій человѣкъ есть человѣкъ, мужикъ —тоже человѣкъ. Но въ томъ и другомъ человѣческое ядро облечено такими рѣзко отличными, исторически сложившимися оболочками, что они сплошь и рядомъ совершенно не могутъ понять другъ друга и видятъ дикость, нелѣпость, безуміе въ томъ, что другой считаетъ признакомъ именно здраваго ума. Такъ и Башкирцева. Она—человѣкъ извѣстнаго круга, весьма рѣзко отграниченнаго отъ остального бѣлаго свѣта, и многое въ ней, что можетъ на взглядъ людей, неприкосновенныхъ къ этому кругу, показаться прямо таки безуміемъ, психическимъ разстройствомъ, есть на самомъ дѣлѣ просто результата, своеобразнаго воспитанія. Я говорю, равумѣется, о насъ, простыхъ людяхъ, а не о спеціалистахъ психіатрахъ, которые можетъ быть найдутъ въ томъ или другомъ случаѣ настоящее мозговое поврежденіе. Я не думаю, чтобы они нашли таковое въ Башкирцевой, но, если бы и нашли, то полагаю всетаки возможнымъ извлечь изъ ея дневника нѣчто поучительное для всѣхъ насъ, находящихся въ здравомъ умѣ и твердой памяти. Воиросъ теперь въ томъ, въ какой мѣрѣ можно вѣрить дневнику Башкирцевой. Вообще говоря, этотъ сортъ документовъ большою достовѣрностью не отличается, особливо если авторъ не довольствуется исключительно фактами и пишетъ не лично для себя, не для того только, чтобы когда нибудь помянуть былое, а разсчитываетъ предъявить себя потомству. Нѣкоторое кокетничанье очень натурально въ такихъ случаяхъ, — слабъ человѣкъ. Но Башкирцева такъ насквозь проникнута этой слабостью и такъ откровенно и охотно въ ней сознается, что одно это заставляетъ ей вѣрить и въ остальномъ. Я приведу нѣсколько отрывковъ, характериыхъ въ смыслѣ откровенности: «Я не буду ни иоэтомъ, ни философомъ, ни ученой. Я могу быть только пѣвицей и живописцемъ. И то хорошо. И потомъ, а хочу имѣть успѣхъ, это главное. Строгіе умы, не пожимайте плечами, не осуждайте меня съ дѣданнымъ равнодушіемъ. Будьте справедливы и скажите, что и сами вы въ сущности таковы! Вы этого, конечно, не показываете, но въ глубинѣ души признаете, что я говорю правду. Тщеславіе есть начало и конецъ всего, вѣчная и единственная причина всего. Что не произведено тщеславіемъ, произведено страстями, Страсти и тщеславіе —единственные владыки міра» (I, 133). «Вернувшись, я застала ужииъ, дядю Степана и деньги, прислаиныя дядей Александромъ. Я съѣла ужинъ, простилась съ дядей и спрятала деньги. И тогда, странно© дѣло, я почувствовала пустоту, родъ грусти. Я посмотрѣлась въ зеркало, глаза у меня были такіе же, какъ въ послѣдній вечеръ въ Римѣ. Нахлынули воспоминанія. Въ тотъ вечеръ онъ (одинъ молодой итальянецъ) просилъ меня остаться еще на одинъ день. Теперь я закрыла глаза и представляла себѣ себя тамъ, съ нимъ. —Я останусь, шептала я, какъ будто онъ былъ тутъ, я останусь для тебя, мой дорогой, мой любимый! Я люблю тебя, хочу любить; ты этого не стоишь, но все равно, мнѣ нравится тебя любить. —И, сдѣлавъ нѣсколько шаговъ по комнатѣ, я стала плакать передъ зеркаломъ; слезы въ неболыпомъ количествѣ — мнѣ къ лицу. Возбудивъ себя изъ каприза, я успокоилась отъ усталости и принялась писать, посмѣиваясь сама надъ собой» (I, 249). «Я хожу на полевыя работы и даже вхожу въ разныя подробности. Это вовсе не занимаетъ меня, но даетъ мнѣ возможность сказать при случаѣ тономъ знатока что-нибудь о хозяйствѣ и блеснуть передъ кѣмънибудь разговоромъ о иосѣвѣ ячменя и о сортахъ пшенипы, рядомъ со стихомъ изъ Шекспира и тирадой о платоновской философіи. Вы видите, я изъ всего извлекаю нодьзу> (I, 288).
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4