531 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЯЛОВСКАГО. 532 тературѣ имѣетъ, безъ сомнѣнія, нѣкоторыя общія причины. Личная скудость таланта этому способствуетъ естественно съ нею связанною склонностью къ фотографированію взамѣнъ творчества. Личная скудость мысли, тоже естественно связанная съприлѣнленіемъ къ случайному и индивидуальному, можетъ направлять людей въ ту же сторону, какъ и нѣкоторыя личныя нравственныя черты. Но все это съ особеннымъ удобствомъ разгуливается на фонѣ общей скудости, скудости самой жизни, породившей упомянутый въ началѣ сегодняшняго дневника хаосъ. Не будь этого общаго хаоса, въ которомъ небо не отдѣлено отъ земли, добро отъ зла, честь отъ позора, въ которомъ поэтому каждый дѣйствуетъ во всей обнаженности своего, можетъ быть, и прекраснаго, а, можетъ быть, и совершенно дрянного я, —пасквиль не имѣлъ бы подъ собой, по крайней мѣрѣ, общей почвы. До извѣстной, къ сожалѣнію, весьма значительной степени, мы, журналисты, тутъ безсильны. Но кое-что мы всетаки можемъ, а можемъ, значитъ —должны. Въ частности, мы должны принять какія-нибудь рѣшительныя мѣры противъ позорной язвы пасквиля, а въ общемъ, памятовать завѣтъ нашего великаго писателя: «со словомъ надо обращаться честно». Оно, пожалуй, и элементарно, и, однако, оказывается не всѣмъ всетаки по плечу, а вѣдь, по нынѣшнему времени, съ насъ больше -то, можетъ быть, и не спросится... XII. Записки Башкирцевой *). Я прочиталъ любопытное литературное произведете—«Лоигпаі (1е Магіе ВавЬкіггвеШ. Признаюсь, не безъ скуки одолѣлъ я эти два тома (слишкомъ 80 печатныхъ листовъ). Вы, конечно, знаете, что Башкирцева—русская художница, имѣвшая большой успѣхъ въ Парижѣ и очень рано умершая, наканунѣ можетъ быть огромной славы. Послѣ ея смерти остался дневникъ, тщательно веденный съ двѣнадцатилѣтняго возраста до самой смерти (1873—1884). Объ этомъ дневникѣ было много разговоровъ во французской литературѣ, къ нему приложено восторженное стихотвореніе Тёрье, въ которомъ поэтъ, обращаясь къ покойницѣ, говоритъ; Еп ѣгаѵѳгв сіѳ Тлп оѳиѵге, аіпаі йапз 1'аѵѳпіг, Ьев іоиіев іе ѵѳггопі, Ыапсііѳ еі риге вШиѳ, Те йгеввѳг, гайіеияе, аи сіи воиѵепіг. Это интересно, во всякомъ случаѣ. Инге- *) 1887, декабрь. ресъ еще увеличивается, когда вы принимаетесь за дневникъ, потому что двѣнадцатилѣтній авторъ сразу оказывается далеко не заурядной дѣвочкой. Но на восемьдесятъ нечатныхъ листовъ этого интереса не хватаетъ, можетъ быть потому, что вы почти не видите роста и развитія автора: двадцатитрехлѣтняя Башкирцева въ сущности очень мало отличается отъ двѣнадцатилѣтней. И постоянный варіаціи на однѣ и тѣ же темы васъ наконецъ утомляютъ до полнѣйшей скуки. Я однако преодолѣлъ это и теперь, когда скучное дѣло уже кончено, очень радъ, что преодолѣлъ, потому что, кажется, ничего любопытнаго не просмотрѣлъ въ этой сложной, богатой и вмѣстѣ съ тѣмъ скудной, мятежной и вмѣстѣ съ тѣмъ безстрастной натурѣ. Я отнюдь не думаю вдаваться въ подробный анализъ этой натуры, со стороны ея силы или слабости, или дневника Башкирцевой, со стороны его формы или содержанія. Но пройти совсѣмъ мимо ихъ— мимо этого дневника и его автора—было бы, мнѣ кажется, просто крайне неразсчетливо. Многіе изъ читавшихъ дневникъ Башкирцевой назовутъ его просто записками психопатки, и въ качествѣ таковыхъ, признаютъ ихъ совершенно недостойными вниманія критики, отнюдь не обязанной заниматься всякими вздорами, которые вздумается написать человѣку, завѣдомо стоящему одной ногой по ту сторону границы душевнаго здоровья. Я не знаю, психопатка Башкирцева или нѣтъ, но знаю, что ея дневникъ вниманія заслуживаетъ. Есть формы психопатіи, представляющія лишь спеціально психіатрическій и судебно-медицинскій интересъ, да еще пожалуй романическій, въ смыслѣ скопленія чертъ и поступковъ, дающихъ обыкновенному читателю извѣстнаго рода эстетическое волненіе. Башкирцева, во всякомъ случаѣ не такова. Судить ее въ окружномъ судѣ не за что: она никого не убила, ничего не украла, не подожгла. И не только не было ею совершено какоенибудь преступленіе, но не замѣчается на всемъ пространствѣ ея обширнаго дневника какихъ-нибудь слѣдовъ притупленія нравственнаго чувства, какъ его разумѣютъ психіатры. Она болтаетъ много вздору, подчасъ только смѣшного, а подчасъ и возмутительнаго, но цѣломудренность ея мысли и чувства не подлежитъ никакому сомнѣнію. По этимъ же причинамъ не годится она и въ героини уголовнаго романа съ духъ захватывающими, но не имѣющими никакого общаго значенія и интереса подробностями. Любовный романъ можно, конечно, изъ дневника выкроить, даже, пожалуй, не одинъ, но какіе это будутъ романы—видно изъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4