527 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 528 шему ходульную романтическую фальшь, и появденіе въ ней историчѳскихъ романовъ Сенкевича есть только одно изъ выраженій того общаго хаоса, который царить въ журналистикѣ и которому, однако, пора кончиться. Проявленіе того же хаоса составляеіъ и журнальное обозрѣніе «Русской Мысли», съ котораго я началъ свои замѣтки. Когда принциаы находятся въ хаотическомъ состояніи, то факты натурально стоятъ каждый особнякомъ, торчать въ разныя стороны, безъ перспективы, безъ обобщенія. Такъ именно располагаются литературные факты псредъ умствепнымъ взоромъ г. обозрѣвателя. Останавливаясь «по порядку» на той или другой повѣсти или статьѣ, онъ весьма мало интересуется ихъ общиаъ значеніѳмь и мѣстомъ въ ряду другихъ литературныхъ явленіі. Онъ выдергиваетъ ихъ одно за другимь, какъ рѣдьку изъ грядки, и тщательно описываѳтъ каждое. Я думаю, что это не правильно. Я думаю, что иное здѣсь можеть быть оставлено совершенно неприкосновеннымь, а иное заслуживаеть быть не описаннымъ, а разсмотрѣннымъ, и притомъ не ап шкі Шг вісЬ, а въ связи съ общимъ положеніемь вещей и съ нѣкоторыми общими, теоретическими принципами... Лѣтъ триста, а, можеть быть, и больше тому назадъ зкилъ въ Римѣ остроумный и веселый человѣкъ, ремесломь сапожникъ, именемь Пасквино. Это быль любимецъ тогдашней римской публики; его любили за остроумный и смѣлыя выходки по поводу разныхъ случаевъ текущей жизни. Сначала его именемъ и въ его честь была названа одна древняя статуя, кь которой обыкновенно привѣшивались его собственный и его продолжителей и подражателей литературныя произведенія, —пасквинады. А потомь это имя увѣковѣчилось въ словѣ «пасквиль». Слово это употребляется нынѣ въ довольно неопредѣленномъ, хотя всегда рѣшительно неодобрительномъ смыслѣ. Не мѣшаетъ можеть быть припомнить, что знаменитый, хотя и никому неизвѣстный веселый римскій сапожникъ отнюдь не отвѣтственъ за всѣ тѣ гадости, которыя связываются съ представ - леніемъ о пасквилянтѣ. Пасквинада была своего рода политической сатирой. Еакь-бы то ни было однако, но если уже затерялся первоначальный смыслъ пасквиля и если имя римскаго остроумца долголѣтнимъ употребленіемь пришпилилось кь презрѣнному дѣйствію, такъ туть ничего не подѣлаешь. Надо только условиться —чтб называть пасквилемъ. Дѣло въ томъ, что, какъ строго опредѣленное юридическое понятіе, пасквиль не существуеть. Законъ знаетъ и караетъ клевету, то есть оглашеніе позорящихь и вмѣстѣ съ тѣмъ ложныхь свѣдѣній о чѳдовѣкѣ; знаетъ и караетъ диффамацію, то есть оглашеніе позорящихь обстоятельотвъ, независимо оть того, заключается-ли въ оглашеніи истина или нѣтъ. Пасквиль-же при этомь куда-то исчезаетъ, хотя въ просторѣчіи терминь этотъ находится во всеобщемь употребленіи и всякій знаетъ, что мѣсто его гдѣ-то тутъ-же, около клеветы и диффамаціж. Я думаю, что просторѣчіе право, упорно сохраняя слово, исчезнувшее изъ юридической терминодогіи или, по крайней мѣрѣ, сильно поблѣднѣвшее. но правь и законъ, не предусматрнвающій чего -то третьяго, несомнѣнно существующаго по близости оть клеветы и диффамаціи, но отдичнаго отъ той и оть другой. Есть особый сорть литературныхь произведеній, содержащихъ вь себѣ и диффамацію, и клевету, но по самому существу своему не подлежащихъ никакому юридическому воздѣйствію Достоевскій изобразилъ въ своемь романѣ «Бѣсы> Тургенева подь именемъ литератора Кармазинова. Вь этомь зломъ и ядовито мъ портретѣ, вь которомь всякій безъ труда узнавалъ снатуру», Достоевскій припясалъ своему сопернику по симпатіямь читающаго люда нѣкоторыя прямо гнусныя черты и гнусные поступки. Это не диффамація и не клевета, потому что Тургеневъ не названъ, это —пасквиль. Я вспоминаю этотъ конкретный примѣръ пасквиля только потому, что онъ всѣмъ извѣстенъ и что Достоевскій и Тургеневъ оба мирно почіютъ въ землѣ, Вообще же, говоря о пасквилѣ, надо обходиться безъ иллюстраціи живыми примѣрами, но такъ какъ подобныя иллюстраціи чрезвычайно удобны, да и надо же мнѣ бесѣдовать съ читателями о явленіяхъ текущей журналистики, то попробуемь прибѣгнуть кь такому пріему. Въ послѣднихъ книжкахъ «Вѣстника Европы» (сентябрь и октябрь) напечатаны начало и продолженіе романа г. I. Ясинскаго (Максима Вѣлинскаго) «Старый другъ». Въ романѣ этомь дѣйствуетъ, между прочимъ, нѣкій докторъ, акушерь, Ворошилинъ. Наружность его такова: «Ворошилинъ быль средняго роста, блондинь, съ самодовольнымь взглядомъ умныхъ глазь, вь золотыхъ очкахь. Руки онъ держалъ вь карманахъ брюкъ, которыя были коротки». Представимъ себѣ, что эти и другія разсыпанныя вь романѣ внѣшнія черты составляютъ портрета живого человѣка, такъ что если кто его знаетъ, то, прочитавь романъ г. Ясинскаго, прямо скажетъ: «ну да, это онъ, конечно онъ, и акушерь, и брюки короткія, и очки золотыя, и умные глаза!» Казалось -бы, туть нѣтъ ничего особенно дурного; захотѣлось автору увѣковѣчить «черты знакомаго
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4