523 СОЧИНЕНЫ Н. К. ШХАШЮВСКЛГО. 624 1 I ы Ііі -Иг' ІІ II' ■ [ІІ 111 1|| ІІІ .«Г' I і 1 і ііі гіі; I I і і ■ I 4 ■ 1 удицѣ. Панъ Скшѳтускій спокойно усѣдся на старомъ мѣстѣ около Зацвилиховскаго». Видите, какіе богатыри. Ужъ на что широки плечи и велика сила у Чаплиньскаго, а СкшетускШ съ нимъ, какъ съ цыпленкомъ, поступаетъ: схватилъ, вышвырнулъ и даже не запыхался, а «спокойно усѣлся на старомъ мѣстѣ». Но ужъ за то, по крайней мѣрѣ, панъ Скшетускій всѣмъ силачамъ силачъ и можетъ смѣло разъѣзжать съ любымъ циркомъ въ качествѣ непобѣдимаго... Ничуть не бывало. Панъ Скшетускій одинъ изъ любимцевъ автора и охраняется отъ пораженія симпатіями своего творца. Но вотъ входить въ ту же комнату, гдѣ силачъ Чаплиньскій потерпѣлъ отъ руки вящаго силача Скшетускато, нѣкій панъ Подбипента. Мечъ у этого Подбипента величины непомѣрной, такъ что обращаетъ на себя вниманіе Скшетускаго и между двумя рыцарями затѣвается слѣдующій разговоръ: «Но вѣдь это страшная махина и должна быть страшно тяжела. Обѣими руками развѣ... —Можно и обѣимп, можно и одной,—А ну, покажите. —Литвинъ досталъ мечъ и подалъ, по рука Скшетускаго опустилась съ разу. Ни замахнуться, ни нанести ударъ. Нопробовалъ было обѣимп руками, да и то тяжко. Наконецъ, намѣстникъ немного сконфузился и обратился къ прочимъ:—Ну, господа, кто крестъ сдѣлаетъ? — Мы уже пробовали, отвѣтило нѣсколько голосовъ, одинъ панъ коммиссаръ Запвилиховскій подниметъ, но креста и онъ не сдѣлаетъ.—А вы? спросилъ панъ Скшетускій у литвина. Шляхтичъ поднялъ мечъ, какъ тросточку, и махнулъ имъ нѣсколько разъ въ воздухѣ такъ, что въ комнатѣ пошелъ вѣтеръ». —Подбипента оказывается въ романѣ « Огнем'!, и мечомъ» не превзойденныъ въ смыслѣ физической силы, но въ «Потопѣ» съ нимъ, можетъ быть, потягался бы панъ Кмицицъ, который «подбрасывалъ тяжелый обухъ такъ высоко, что тотъ почти скрывался изъ глазъ, и затѣмъ ловилъ его за рукоять>, или тотъ «горецъ исполинскаго роста», который «бросалъ жерновъ и ловилъ его въ воздухѣ». Гулливеръ былъ страшнымъ великаномъ у лиллипутовъ и забавнымъ карликомъ у великановъ. Гдѣ Гулливеръ, то есть обыкновеннаго роста человѣкъ, на той лѣстницѣ, которая, начиная съ горца или Кмицица, спускается къ Подбипентѣ, потомъ къ Скшетускому, потомъ къ Чаплиньскому, потомъ къ тѣмъ, кто боялся ссориться съ Чаплиньскимъ? Въ романахъ Сенкевича нѣтъ его, этого Гулливера, этого обыкновеннаго, понятнаго намъ человѣка. Здѣсь все необыкновенно, невозможно, сказочно. Герои у него большею частью не говорятъ, а «гремятъ>: «Впередъ! —загремѣлъ голосъ пана Кмицица»... «Назадъ! —прогремѣлъ панъ Скшетускій». Когда какой нибудь удивительный шляхтичъ принимается совершать подвиги, такъ ему ужъ самъ чортъ не братъ, а объ людяхъ и стихіяхъ ж говорить нечего; онъ все преодолѣетъ, всѣхъ посрамитъ, и если ему даже совсѣмъ плохо приходится, такъ онъ всетаки хоть <безъ головы стоить, да табачекъ нонюхиваетъ», а тѣмъ временемъ, по шучьему велѣнью, подоспѣваютъ другіе удивительные шляхтича и приставляютъ ему благополучно голову и онъ опять готовъ на новые подвиги. Я преувеличиваю очень немного. Какой нибудь Кмицицъ только что не безъ головы стоить. Изъ воды онъ выходить сухъ, изъ огня цѣлъ, и когда глава пли часть романа оканчивается эффектною картиною, какъ Кмицицъ среди своихъ подвиговъ упаль въ безпамятствѣ, то читатель уже знаетъ, что ему нечего бояться за участь героя: онъ и въ десятый разъ воскреснетъ, какъ Гокамболь, и не хуже приснопамятныхь «трехъ мушкатеровъ> еще долго будеть занимать читателя своими приключеніями. Все это никакъ нельзя объяснить свойствами выбраннаго Сенкевичемъ сюжета. Пушкинь въ <Капитанской дочкѣ», гр. Л. Толстой въ <Войнѣ и мирѣ» показали, что можно эксплуатировать крупный и шумныя историческія событія, не впадая въ сказочный характерь и рисуя Гулливеровь Гулливерами. Чтобы сравнительно оцѣнить не таланты гр. Толстого и Сенкевича,-—какое ужъ тутъ сравненіе! —а ихъ художественные пріемы, припомните, напримѣръ, ту главу «Войны и мира», въ которой Долоховъ, переодѣтый французскимъ офицеромъ, ѣдеть осматривать непріятельскій лагерь, и перечитайте главу въ «Потопѣ» гдѣ Кмицицъ, переодѣтый шведомъ, идеть въ непріятельскій лагерь взрывать пушку; или то мѣсто «Войны и мира», когда лядащій мужиченко доставляеть въ отрядъ Денисова «языка», то есть захватываетъ въ плѣнъ отставшаго француза и рядомъ то мѣсто въ « Потопѣ », гдѣ такого же «я зыка > представляетъ королю Кмицицъ. Вѣдь это небо и земля! И опять таки не по сплѣ только таланта, который «отъ Бога>, а по пріемамъ творчества, которые «отъ рукъ человѣческихъ». Что Сенкевичь можетъ заглядывать въ душу человѣческую, прикрытую или неприкрытую золочеными панцырями и бархатными жупанами, объ этомъ свидѣтельствуютъ его прежнія произведенія. А теперь онъ не то что не можетъ, а не хочеть, ибо намѣренно замыкается въ узкій кругъ особенной, спеціальной шляхетской психологіи. Идеализаціей шляхетской удали, шляхетской гордости и вмѣстѣ той вассальной преданности, которая характеризуеть средніе вѣка, —ис-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4