521 ДНЕВНЯЕЪ ЧИТАТЕЛЯ. 522 это были прѳкраоныя веща, которыя въ самомъ дѣлѣ не прошли бы незамеченными въ любой, даже очень богатой литературѣ, не смотря на свой малый размѣръ. Совсѣмъ иное дѣяо иоторическіе романы Сенкевича. Начать съ того-, что, вмѣсто той сѣрой, но глубоко жизненаой канвы, по которой вышиты тонкіе узоры бытовыхъ очерковъ, мы встрѣчаемъ здѣсь нѣчто необыкновенно яр ■ кое, огромное, шумное, гремящее и блистающее всѣми цвѣтами радуги. Конечно, это опредѣляется до извѣстной степени самымъ сюжетомъ; мы не въ какой-нибудь захолустной дѳревнѣ Баранья - Голова («Эскизы углемъ»), гдѣ писарь Золзикевичъ зачитывается «Тайнами мадридскаго двора», сердится на собаку, прокусившую ему панталоны, и опутываѳтъ бѣдное, невѣжественное населеніе паутиною своей жадности и подлости; мы—въ XVII столѣтіи и присутствуемъ при судорогахъ Польши, какъ государственнаго организма, раздираемой и внѣшними врагами, и своими собственными сынами. Вотъ по какому случаю шумъ битвъ, блескъ золоченыхъ панцырей и драгоцѣпныхъ камней на одеждахъ магнатовъ, геройскіе подвиги, трубные звуки, лязгъ мечей, море крови, страусовый перья, разноцвѣтныя знамена, чувства, приподнятыя выше лѣса стоячаго и облака ходячаго... Это такъ. Разница, конечно, огромная между обыденною жизнью обитателей какой-нибудь БарааьейГоловы и жизнью людей, такъ или иначе, активно или пассивно пгравшихъ роль въ трагедіи разложенія государства. Но дѣло вотъ въ чемъ. Есть всѣмъ знакомая и однако въ дѣйствительности никогда не существовавшая, чисто условная Испанія, въ которой будто бы «отъ Севильи до Гренады, въ тихомъ сумракѣ ночей, раздаются серенады, раздается стукъ мечей». Эта Испанія, сплошь состоящая изъ кастаньетъ и шпагъ, шелковыхъ лѣстницъ и широкополыхъ шляпъ съ перомъ, вѣеровъ и живописно драпирующихъ плащей, инквизиторовъ и мантилій, по настоящему времени, при нынѣшнихъ нашихъ требованіяхъ отъ искусства, можетъ доставить сюжеты оперѣ или балету, потому что въ этихъ отрасляхъ искусства центръ тяжести состоитъ не въ воспроизведеніи дѣйствительности, а въ спеціальномъ эстетическомъ услажденіи олуха или зрѣнія; пожалуй «драматической поэмѣ» въ родѣ «Донъ-Жуана» А. Толстого, на томъ же основаніи, на какомъ въ этой драматической поэмѣ допущены оживленіе статуи командора и другія невозможный вещи. Но романъ, построенный на этихъ условныхъ, опернобалетныхъ элементахъ испанской жизни, даже при огромномъ талантѣ автора, былъ бы по малой мѣрѣ страннымъ произведеніемъ; странныяъ въ особенности для насъ, русскихъ, имѣющихъ въ своей литературѣ вы сокіе образцы этого рода. Именно такое странное, почти дикое впѳчатлѣніе производятъ историческіе романы Сенкевича. «Русская Мысль >, конечно, слишкомъ преувеличиваетъ, говоря, что они представляютъ собою нѣчто, далеко выдающееся изъ ряда даже во всѣхъ европейскихъ литературахъ. Это не правда. Но Сенкевичъ несомнѣнно и въ этихъ оперно-балетныхъ произведеніяхъ остается талантливымъ человѣкомъ, въ смыслѣ искуснаго расположѳнія сложнаго матеріада и яркости красокъ. Но той высшей и симпатичнѣйшей стороны таланта, которою блещутъ «Эскизы углемъ» и другіе прежніе его очерки, въ историческихъ романахъ нѣтъ и слѣда; какъ нѣтъ слѣда и той деревни «Баранья Голова», которая однако подъ тѣмъ или другимъ названіемъ навѣрное существовала и въ XVII столѣтіи, безъ которой опѳрно-бадетная Польша не могла бы прожить и одного дня и за презрѣніе къ которой она поплатилась свонмъ историческимъ существованіешъ. Тамъ, въ «Эскизахъ» и проч., мы, люди, встрѣчали людей и авторъ властью таланта установлялъ тѣ отношенія наши къ его дѣйствующямъ лицамъ, какія хотѣдъ установить. Мы смѣяіись надъ паномъ Золзикевичемъ и негодовали на него, жалѣли Рѣпу и можеіъ быть даже немножко поплакали надъ кроткой Марьей. Того именно и хотѣлъ авторъ, но не насиліемъ какимъ-нибудь достигъ онъ предиоложенныхъ цѣлей, а просто тѣмъ, что нарисовалъ намъ людей и мы, какъ люди, ихъ поняли. Въ историческихъ романахъ, напротивъ того, онъ всѣми способами яркихъ эффектовъ и несообразныхъ преувелпченій старается насъ ошеломить и ничего не достигаетъ, и было бы очень печально, если бы достигалъ. На самыхъ первыхъ страницахъ романа «Огнемъ имечомъ» наталкиваемся на такую сцену. Въ комнату, гдѣ сидятъ нѣсколько человѣкъ «рыцарей», входитъ еще одинъ рыцарь,—панъ Чаплиньскій. Это человѣкъ задорный и сильный: «плечи пана Чаплиньскаго были широки, такъ что многіе считали нужнымъ не задирать его». Тѣмъ не менѣе, у него на этотъ разъ выходитъ ссора съ нѣкіимъ паномъ Скшетускимъ. Ссора оканчивается такъ: Скшетускій «повернулся на пальцахъ (?), схватилъ его одной рукой за шиворотъ, другою пониже поясницы, поднялъ кверху барахтающагоея Чаплиньскаго и понесъ къ дверямъ. —-Господа! берегитесь! закричалъ онъ, —мѣсто для рогоносца, а то забодаетъ! —Съ этими словами онъ размахнулся и сильно бросилъ Чаплиньскаго. Двери распахнулись, и подстароста очутился на
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4